"Еврейское книжное обозрение" о книге Б.Натанса "За чертой: Евреи встречаются с позднеимперской Россией" (под ред. А.Е.Локшина, РОССПЭН, 2007).
Книга «За чертой» посвящена истории борьбы евреев Российской империи за национальное признание, за гражданские права, за интеграцию в российское общество — борьбы, продолжавшейся последние полвека перед революцией. Автор выбирает для исследования не политические, а социальные и культурные аспекты этой борьбы, рассказывая о том, как происходило взаимодействие еврейской и русской культур в сознании еврейских масс, какие возможности предоставляла социальная структура империи для адаптации евреев. Сверхзадача, которую стремится решить Натане, заключается в постижении закономерностей жизни империи как типа государственного устройства, он пишет не историю еврейского народа, а историю России, отраженную в судьбах одного национального меньшинства. Этот фундаментальный подход опирается на проверенную временем позитивистскую методологию, вписывающую исторический факт в контекст реальности своего времени и анализирующую его с точки зрения современной науки. Одним из таких фактов можно считать наличие в России еврейской обывательской массы, которая не стремится к эмиграции, не жаждет революции, а хочет просто жить — как все граждане своей родины, которой они считают Российскую империю. Ионатан Френкель практически не интересуется этой группой населения как наименее политически активной. Эти простые люди, может быть, менее величественны, чем вожди сионизма, менее готовы к самопожертвованию, чем революционеры, но именно за их умы и настроения борются между собою герои «Пророчества и политики». Сами же эти простые многострадальные евреи, пережив кое-как погромы 1880-х годов, продолжают пытаться интегрироваться в русское общество.
Автором книги «За чертой» выбрано для рассмотрения несколько сфер общественной жизни, где можно увидеть различные аспекты вхождения евреев в русское общество, их попытки вырваться за черту оседлости — как в физическом, так и в психологическом смысле. Империя, следуя политике «выборочной интеграции», предлагала несколько путей прорыва за черту: светское образование, адвокатура, богатство и многое другое, что способствовало проникновению евреев, прежде всего, в столицу, завоеванию ими доступных сфер деятельности, и, в качестве расплаты, приводило к отдалению от традиционного еврейского мира.
Процесс взаимодействия еврейского и русского Натане осторожно называет «русско-еврейской встречей», которая далеко не всегда приводит к ассимиляции, вызывая порой решительное противодействие. Так, описывая еврейскую субкультуру Петербурга, автор отмечает парадокс: приезжающие евреи быстро переходят на русский язык, ведут русский быт и проникаются идеологией русских, но продолжают жить своим сообществом, поддерживая связи преимущественно с евреями.
Натанс приходит к выводу, что политика «выборочной интеграции» должна была привести к результатам, похожим на результаты европейской эмансипации, с той разницей, что в России еврейское общество оказывалось бы расколото на элиту, обладающую всеми гражданскими правами, и народные массы, остающиеся в границах своего гетто.
Натанс уделяет большое внимание статистике. Данные, которые он помещает в свою книгу, иногда оказываются гораздо красноречивее слов.
Вот лишь один пример: возьмем таблицу, которая отражает соблюдение процентной нормы в университетах. Из нее мы узнаём, что к 1896 году только Московский и Петербургский университеты практически соблюли положенную им трехпроцентную норму. А вот в Киевском университете, где евреи составляли в 1886 году 13%, их доля не только не снизилась до предписанных для черты оседлости 10%, но возросла до 23%. То же самое можно сказать и обо всех остальных университетах — как в черте, так и за чертой. Здесь мы имеем дело, по-видимому, с типично российским феноменом: жесткость законов компенсируется их хроническим неисполнением.
В работе Бенджамина Натанса бесконечно много подобного рода любопытных сюжетов, для обсуждения которых потребовалось бы написать целые книги. Потрясающая статистика, великолепная обеспеченность источниками, тонкий анализ, основанный на активном критическом мышлении, — вот что обусловливает высокое научное качество этого ис следования. Читатель буквально лишен возможности возмущенно спросить: откуда взято подобное утверждение? на чем основан этот вывод? Чувствуется столь глубокое понимание автором материала, что невольно возникают ассоциации с петербургской исторической школой, в рамках которой вполне могла бы быть написана подобная работа.
С переводом на русский язык этому сочинению, к сожалению, откровенно не повезло. Филолог или историк никогда не назовет письменные языки «печатными» (как это сделано на с. 193), а Правительствующий Сенат — Государственным. На с. 306-307 цитируются мемуары Хаима Вейцмана: «...ничто в царской России не было таким живучим, как „Временное законодательство"». Не нужно знать эти мемуары, чтобы понять: речь идет о «Временных правилах». Подобных примеров много. И тревожно делается за многочисленные цитаты из русскоязычной прессы и литературы: ведь и они, похоже, даны в обратном переводе с английского. Странно смотрятся и банальные речевые ошибки. Как вам понравится, например, такая фраза: «Однако к 1870-м гг. Санкт-Петербург занял место Одессы, став центром борьбы за еврейскую интеграцию и формирующейся русско-еврейской культуры» (с. 191)? Читателю приходится приложить усилия, чтобы согласовать между собою центр борьбы и культуры. Или: «Одесская адвокатура внезапно исключила из своих рядов тридцать двух евреев — помощников присяжных поверенных» (с. 379). Это наиболее очевидные случаи. Вязкий, плохо отредактированный русский текст создает у читателя впечатление, по-видимому ложное, что книга Натанса тяжело написана, что читать ее — нелегкая работа. Впрочем, затраченного труда все равно не жаль.
Максим Мельцин
