Журнал "Неприкосновенный запас" (№1, 2010) о книге "Сталин и немцы. Новые исследования" под ред. Юргена Царуски (РОССПЭН, 2009).
Сталин и немцы. Новые исследования
Под ред. Юргена Царуски
М.: РОССПЭН; Фонд первого президента России Б.Н. Ельцина, 2009. - 367 с. - 2000 экз.
Серия «История сталинизма»
Авторы этого интереснейшего сборника открывают книгу заявлением, с которым лично я не стала бы спорить: поскольку Сталин был политиком мирового масштаба, исследование исторической роли сталинизма представляет собой интернациональную задачу - то есть оно не может ограничиваться только советской хронологией и географией. Действительно, диктатор сыграл заметную роль в истории многих стран, хотя Германии, вероятно, в данном отношении принадлежит несомненное первенство. Появление рецензируемой книги можно оправдать целым рядом довольно известных обстоятельств. Так, в последние годы Веймарской республики Коммунистическая партия Германии напрямую зависела от политических планов хозяина Кремля; жившие в Советском Союзе немцы заняли видное место в списке репрессированных народов; в 1939 году Сталин рассматривал Гитлера как временного союзника, а в 1941 году обнаружил в нем непримиримого врага; наконец, СССР во главе со Сталиным совместно с западными союзниками нанес поражение нацистской Германии и деятельно участвовал в ее послевоенном переустройстве.
В сборнике представлены доклады немецких и российских историков на конференции в Мюнхенском институте современной истории, состоявшейся 5 марта 2003 года, в 50-ю годовщину смерти Сталина. Следуя программе форума, составители поделили книгу пополам: в первой части освещаются различные аспекты взаимоотношений сталинской системы с ее советскими и немецкими жертвами, а во второй части две диктатуры сравниваются друг с другом. Второй аспект представляется особенно важным, поскольку в национальных исторических дебатах, посвященных преодолению тоталитарного прошлого в Германии и в России, «чужой» тиран нередко привлекается в качестве своеобразного образца, задающего шкалу сопоставления и критерии оценки «своего». «Подобно тому, как имя немецкого диктатора нередко всплывает в российских дискуссиях о Сталине, последний зачастую незримо присутствует в рамках немецких дискуссий о Гитлере, хотя речь не идет о “зеркальных” аналогиях» (с. 21). Немецкие авторы, кстати, подчеркивают, что изучение сталинизма имеет большое значение для немецкой общественности еще и потому, что она, как ни странно, даже по прошествии полувека не слишком информирована о социальных и политических практиках сталинизма, а это лишает исследование гитлеризма столь необходимой для него стереоскопической глубины, обеспечиваемой обращением к советским материалам.
Пока, правда, с проблемой сравнения диктатур далеко не все ясно, и даже очевидные аналогии и противопоставления приходится применять с большой осторожностью. В частности, оценивая «логичность» политики, проводимой Сталиным и Гитлером, один из немецких ученых отмечает: политическому курсу, в принципе, может быть присуща разная степень иррациональности, но это не значит, что в ряду диктаторских режимов можно выделять более «логичные» и менее «логичные». «Большинство наблюдателей едины в том, что национал-социализм с его страшным расизмом и антисемитизмом и его самоубийственным ведением войны достиг апогея иррациональности. Сталинизм, напротив, представляется менее иррациональным, особенно ввиду его большей способности к самосохранению. При этом недопустим противоположный вывод о том, что сталинизм был “рациональнее”, поскольку понятие “рациональный” не имеет степени сравнения» (с. 331). С последним соображением невозможно спорить; причем, соглашаясь с ним, мы как бы автоматически снимаем вопрос о самой правомерности сравнения Сталина с Гитлером, регулярно поднимаемый отечественными охранителями в наших нынешних дискуссиях. Вооружившись такой методологической предпосылкой, легче спорить и с теми, кто пытается выделить среди двух тиранов более «разумного» деятеля - например, заявляя, подобно Геннадию Зюганову, что советско-германский пакт 1939 года стал «гениальным прорывом Иосифа Сталина в геополитике»[17]. Сталинской дипломатии вообще приписывают порой более высокую степень рациональности в сравнении с немецкой внешней политикой, ссылаясь на то, что якобы Сталин не был таким безоглядным авантюристом, как Гитлер. Но такое противопоставление предстает абсолютно бессмысленным, если помнить о том, что «рациональность» действительно не имеет сравнительных степеней. Вероятно, истину стоит искать не в противопоставлении рационального диктатора диктатору-параноику, а в скрупулезной каталогизации различных элементов в политике каждого из них. Авторы сборника, кстати, тоже не оставляют этой двойственности без внимания, считая сочетание доктринерства и паранойи типичным и для Сталина, и для Гитлера: «Они были предсказуемы и непредсказуемы одновременно, чем запутывали и деморализовали как противников, так и союзников» (с. 299).
Сравнивая исторические пути обоих диктаторов, авторы касаются некоторых ключевых особенностей их прихода к власти, переходя от них к специфике внутреннего устройства и внешнеполитического курса тоталитарных режимов. Как известно, национал-социалистский режим, в отличие от большевистского, был установлен не в результате насильственного свержения предыдущей власти, а вследствие компромисса с господствующими элитами. Позже, как отмечает немецкая историография, нацисты пытались завуалировать данный факт, стилизуя эти события под «революцию». Между тем, переворот ленинского типа в Германии 1930-х годов был невозможен из-за прочного союза НСДАП с консервативной элитой страны. Как следствие «территориальная экспансия являлась, по сути, единственным клапаном для снятия накопившегося в обществе напряжения» (с. 303). Именно поэтому, несмотря на свои антифеодальные претензии, Гитлер так и не решился на сведение счетов со старой элитой на сталинский манер, хотя и восхищался репрессиями в отношении советской номенклатуры и офицерского корпуса.
Весьма примечательной мне показалась затрагиваемая немецкими специалистами и не слишком изученная у нас тема отношения к Сталину в Германской Демократической Республике. Авторы отмечают, что среди восточногерманской интеллигенции советский вождь вызывал огромный пиетет; так, по словам литературоведа Вернера Миттенцвая, смерть Сталина потрясла немцев так же сильно, как впоследствии их поразил масштаб его преступлений (с. 277). На страницах книги разворачивается даже миниатюрная дискуссия, посвященная причинам этого удивительного явления. Заранее объявляя несостоятельным тезис о «всеобщей наивности», отстаиваемый сегодня некоторыми немецкими историками, авторы данного сборника в основном склоняются к более прозаическим объяснениям. Так, немецкий историк Эльке Шерстяной указывает на четыре причины едва ли не религиозного поклонения Сталину в бывшей ГДР. Во-первых, это, безусловно, его выдающаяся роль в победе над Гитлером, послужившая основой для социалистического строительства на немецкой земле. Во-вторых, это приписываемое ему уважение к национальным особенностям социалистической теории и практики. В-третьих, позиция Сталина по германскому вопросу в начале 1950-х годов также снискала ему авторитет среди немецких коммунистов. Наконец, в-четвертых, как ни удивительно, немцам импонировала патриархальная серьезность советского лидера: «Его харизма, в отличие от харизмы Гитлера, была свободна от истерии. Сталин не принадлежал к числу горластых фанатиков. Таковыми немцы были “сыты по горло”» (с. 281). Эти наблюдения кажутся особенно ценными в сопоставлении с тем, насколько мучительно и трудно через сорок лет после войны в Германской Демократической Республике шла перестройка.
Знакомство с этой обстоятельной монографией заставляет поддержать авторов, как минимум, в двух вещах. С одной стороны, сравнение Сталина и Гитлера, коммунизма и нацизма - плодотворный и многообещающий путь научного исследования, сколько бы нас ни убеждали в обратном официальные «хранители исторической памяти». С другой стороны, на этом пути еще очень многое предстоит сделать, поскольку дискуссия пока слишком политизирована и не опирается на отрефлексированные теоретические основания - не в последнюю очередь из-за того, что «не всегда удается провести достаточно четкую грань между политической полемикой и научным анализом» (с. 5). Но это, по-видимому, неизбежно.
Юлия Крутицкая
