История сталинизма

Материалы Международной конференции "История сталинизма: итоги и проблемы изучения" (2008г.) в журнале "Российская история" (№5, 2009).

Научная жизнь

История сталинизма: итоги и проблемы изучения Международная научная конференция

Изучение сталинизма как одной из наиболее кровавых диктатур XX в. относится к числу центральных проблем современной историографии, но связано с несколькими трудностями: во-первых, сталинизм, в отличие от обычных диктатур, представлял собой систему, дефор­мировавшую все основные компоненты социальной структуры, что заставляет чрезвычайно расширить масштаб исследований; во-вторых, сталинский режим, при сохранении репрес­сивного характера на всем протяжении его существования, трансформировал свои формы, маскируя подлинную природу, что делает необходимым обратиться к этапам его формирова­ния, развития и упадка, а также поставить вопрос о функциях данной системы правления на разных этапах истории; в-третьих, сталинизм еще не стал вполне историческим явлением, отделенным от нас достаточной дистанцией времени, а потому его собственно научное ис­следование трудно отграничить от решения задач нравственной оценки и морального осуж­дения.

5-7 декабря 2008 г. в Москве состоялась международная научная конференция, посвя­щенная истории сталинизма, в работе которой приняли участие ведущие специалисты по истории сталинского периода из России, европейских стран, США, Канады и Японии. Пред­ставительный характер данного форума определялся составом его организаторов, включавшим Уполномоченного по правам человека в РФ, Фонд первого президента России Б.Н. Ельцина, Государственный архив РФ, Институт научной информации по общественным наукам РАН, издательство «РОССПЭН», Международное историко-просветительское, благотворительное и правозащитное общество «Мемориал», крупнейшие научные институты, архивы, библиотеки и издательства многих стран. Актуальность конференции определяется масштабом поставлен­ных перед участниками задач: оценить достигнутый уровень знаний по проблеме сталиниз­ма; выявить и зафиксировать спорные вопросы, определить соотношение научной и общест­венно-политической составляющих оценки данного периода в истории страны. Решение этих проблем в свете новых архивных данных и публикаций стало возможным в результа­те «беспрецедентной информационной поддержки» (А.К.Сорокин, генеральный директор издательства «РОССПЭН»), осуществляемой российскими и иностранными научными цент­рами, в целях реконструкции сталинизма как целостного исторического феномена. Материа­лы конференции дают серьезный повод для осмысления современной историографической ситуации.

Ряд общих подходов к интерпретации сталинизма был выдвинут на пленарном заседании. Сталинизм определялся как «искушение эпохи восстания масс», состоявшее в представлении о возможности быстрого построения общества социальной справедливости, не считаясь со средствами (В.П. Лукин, Уполномоченный по правам человека в РФ). Он характеризовался как исторический феномен диктаторского режима, связанный с эпохой Первой мировой войны и в этом смысле имеющий черты сходства с другими европейскими тоталитарными и дик­таторскими режимами в Германии, Италии, Испании, а также государствах Южной Европы. Все эти режимы возникли после крушения крупных империй, в условиях экономического кри­зиса 1930-х гг. и роста мессианского национализма, воплощением которого повсюду станови­лось государство (А.О. Чубарьян, академик РАН, директор Института всеобщей истории РАН). Вместе с тем сталинизм оказался не только русским национальным феноменом, посколь­ку влиял на формирование аналогичного миросозерцания во многих государствах Европы, на­пример, отразившись в явлении «французского сталинизма» (Э.Каррэр Д'Анкос, постоян­ный секретарь Французской Академии). Во внутренней политике сталинизм выступал как режим, осуществлявший «революцию сверху» - чрезвычайная система сверхцентрализован­ной власти, в которой решения принимались одним человеком, а основным инструментом – стал террор, охвативший за все время ее существования до 50 млн. человек (О.В.Хлевнюк, ГА РФ).

Анализ сталинизма как экономической системы возможен в рамках калькуляции выгод и издержек данной модели. Изучение экономической модернизации по ключевым ее параметрам (индустриализация, коллективизация, урбанизация, социальная мобильность, создание воору­женных сил), - приводит к выводу, что цена позитивных достижений оказалась настолько чу­довищна, что ставит под вопрос смысл самой этой модернизации (П. Грегори, Гуверовский институт войны, мира и революций, США). Другие развивающиеся страны (США, Австралия, Южная Африка), хотя и за более длительный срок, достигли сходных результатов меньшими средствами, ГУЛАГ оказался экономически нерентабелен. Но главное, в результате была соз­дана система, не способная к развитию и инициативам (которые приравнивались к диверсиям), а потому обреченная на застой и крушение в перспективе. В национальных отношениях стали­низм оказался не менее противоречив, пытаясь совместить две взаимоисключающие стратегии строительства государства: с одной стороны, он отталкивался от ленинского лозунга о праве наций на самоопределение (для чего искусственно внедрялось национальное и даже этническое сознание, создавались национальные языки и проч.), с другой - исходил из идеи тотальной цен­трализации и унификации государства (что достигалось с помощью террора, направленного на уничтожение национальных элит). Эти противоречивые эксперименты по созданию «советско­го народа», как показал последующий распад страны, не были адекватны масштабу проблемы (В.А. Тишков, академик РАН, директор Института этнологии и антропологии РАН). Стали­низм в современной историографии предстает также как интегрирующее понятие, отражающее экзистенциальные особенности жизни в данную эпоху - система ценностей, нормы поведения, экономические порядки, реакция индивидов на отношения с властями, террор, привилегии, официальное лицемерие, двоемыслие и проч. Данный подход опирается на индивидуальные истории выживания, фактически на данные устной истории, свидетельства очевидцев - людей, в разное время бежавших из страны, рассказы которых требуют проверки на достоверность и определения эвристической ценности для реконструкции эпохи в целостности ее системных связей (Ш. Фицпатрик, Чикагский университет, США).

Наконец, сталинизм - это историческая память. Историческая память - ретроспективная форма коллективного сознания (реальное или мнимое прошлое). Сталинизм - это система госу­дарственного управления, практики сталинского руководства, основной родовой чертой которой является террор как универсальный принцип решения социальных и политических проблем. Поэтому историческая память о сталинизме - это, прежде всего, память о терроре. В России не состоялось аналога Нюрнбергского процесса, не было здесь люстрации как в странах Восточной Европы периода свержения коммунизма, улицы продолжают носить имена палачей, а жертвы -не идентифицированы (А.Б. Рогинский, председатель правления Международного историко-просветительского, благотворительного и правозащитного общества «Мемориал»), Современ­ная ситуация с исторической памятью вызывает тревогу: с одной стороны, поколения, которые помнят о сталинизме - уходят, с другой - насаждается пропагандистский образ сталинизма, далекий от исторической правды, но более соответствующий возобладавшим представлениям о легитимации власти в постсоветский период.

Учитывая различные стороны проблемы, конференция сосредоточилась на шести основ­ных направлениях, представленных отдельными секциями: 1. Политика: институты и методы диктатуры; 2. Международная политика; 3. Человек в системе диктатуры: социокультурные аспекты; 4. Политическая экономия; 5. Национальный вопрос; 6. Память о сталинизме.

Первое направление работы конференции - «Формирование режима» - было представ­лено анализом современной концепции революции и диктатуры: вопросов социальной опоры режима, его роли в процессах социальной мобилизации (коллективизации и индустриализа­ции); соотношения политики, экономики и идеологии в выборе репрессивного курса. Причины свертывания нэпа усматриваются исследователями не в объективных экономических факторах (решение проблемы накопления капиталов для индустриализации было возможно в рамках су­ществующей рыночной системы) но, скорее, в идеологических, политических и субъективных факторах - воззрениях на возможность радикального изменения ситуации путем перехода к чрезвычайным методам (Ю.М. Го ланд, Институт экономики РАН). Это помешало реализоваться альтернативной экономической стратегии (через макроэкономическое регулирование) и привело к сворачиванию данного курса, который в настоящее время успешно реализован в Китае. Коллективизация – выступает как кампания по «внутренней колонизации крестьянства» - война культур, гражданская война между городом и деревней, в которой сталкивались два миросозерцания: с одной стороны, стремление города установить тотальный административный контроль для включения крестьян в доминирующую индустриальную культуру, с другой – манихейские представления крестьянства о коммунизме как власти Антихриста, отрицающей всю их традиционную культуру и веру (Л.Виола, Университет Торонто, Канада).

Сталинский режим не может быть понят вне процессов социальной мобилизации, опреде­лившей функции террора в отношении общества и природу политической власти (С.А. Кра-сильников, Новосибирский государственный университет). Ключевую роль в утверждении режима играла практика чрезвычайного управления, определившая масштабы террора и его функции, взаимодействие институтов диктатуры (партия, ведомства, карательные органы), со­отношение политического радикализма и «умеренности» (Н.Вер т, Национальный центр науч­ных исследований Франции, Париж). Хотя данный режим был репрессивным в отношении всех слоев населения, основной удар он наносил по интеллигенции как социальной силе, способной системно осмыслить ситуацию и выступить в качестве организованной оппозиции - стремился уничтожить систему неформальных социальных связей, заменив ее формальной бюрократиче­ской субординацией (А. Б л ю м, Школа высших социальных исследований, Париж). Для этого криминализировались (объявлялись уголовно наказуемыми) все потенциально возможные не­формальные отношения между людьми. Хотя эта тенденция имела место с 1917 г., поворотный пункт наступил в период между 1928 и 1935 гг., а затем был продолжен во время Большого террора 1937-1938 гг.

Сравнительный анализ сталинской диктатуры в контексте европейской истории 1930-1940-х гг. и ее тоталитарной составляющей, охватывал вопросы структуры репрессий (по соци­альному, национальному и этническому признаку); их целей и мотивов (против политических оппонентов, а не просто уголовных элементов); цифры жертв и участие масс в проведении терро­ристической политики; логики применения насилия (А. В а й н е р, Стэнфордский университет, США), механизм и атмосферу массового террора, его социальные функции и последствия для социальной структуры, формирование карательных учреждений и номенклатуры (Й. Горлицкий, Манчестерский университет, Великобритания). Самостоятельный вопрос - закономер­ность установления террористического режима, место диктатора и его окружения в определении тактики и стратегии режима. Была отвергнута теория «слабого диктатора», согласно которой он выступает едва ли не как заложник обстоятельств: сила вызова его власти, согласно этой пози­ции, - определяла силу ответа, причем террор оказался единственным способом сохранения системы от распада. Согласно критикам этой теории (X. Куромия, Индианский университет, США), Сталин был настоящим диктатором, жажда власти составляла доминирующий мотив его деятельности; его террор был более методичным, чем у Гитлера, носил не последующий, а упреждающий характер, в результате чего к середине 1930-х гг. был создан режим, подавлявший не только реальную, но и потенциально возможную оппозицию.

Второе направление работы конференции - «Международная политика» - включало ана­лиз взглядов большевистского руководства на международные проблемы и место Советской России в мире. Сталинская доктрина внешней политики, полагает С. П о н с (Университет Рим II, Италия), соединяла две концепции, представленные в ленинизме - доктрину тактических усту­пок для сохранения власти (опыт Брест-Литовска 1918 г.) и доктрину войны как катализатора мировой революции (опыт войны с Польшей 1920 г.). Существенное отличие сталинского кур­са — нежелание рисковать властью во имя революции: безопасность советского государства выступала для него как цель сама по себе, идентифицируемая с перспективами мировой рево­люции. Взгляды Сталина по основным вопросам внешней политики периода кануна и после Второй мировой войны имели не столько ортодоксально марксистский, сколько прагматический характер и определялись теми представлениями, которые сложились у него на Кавказе и в ходе теоретических дебатов по национальному вопросу в имперской России (А. Гр а ц и о з и, Неапо­литанский университет, Италия). Этим объясняется тот факт, что приоритеты внешнеполитиче­ского курса Сталина, в конечном счете, оказались сходными с теми, которые сформировались в конце существования имперской России.

Противоположно направленные тенденции к изоляционизму и интеграции в мировую систему политических отношений обусловливали колебания во внешней политике - между поддержкой подрывной революционной деятельности Коминтерна и прагматическим кур­сом поиска взаимодействия с ведущими державами. По мере осознания бесперспективности политики революционного большевизма внутри и вне страны, основной упор был сделан на национальные интересы страны и возрождение методов традиционной дипломатии имперской России (А.Ю.Ватлин, МГУ им. М.В.Ломоносова). С этим связано угасание Коминтерна и ликвидация его лидеров, стоявших в целом на позициях старых ленинских догматов. Колебания в выборе между двумя стратегиями привели к трудностям в китайской революции, где компартия, ориентированная на сотрудничество с Гоминьданом, лишилась инициативы и была легко устранена с политической сцены в 1927 г. (А.Панцов, Капитолийский университет, Колумбус, США).

Поворот во внешней политике в сторону признания старых имперских стандартен про­шел не после 1933 г., как принято считать, а начался ранее - в 1927-1928 гг. и завершился в 1934 г. вступлением СССР в Лигу Наций (С. Дуллин, Университет Париж-1, Пантеон-Сорбонна, Франция). Он выражался в постепенном отделении задач Коминтерна от задач внешней политики как таковой, которая все более приобретала сходство с политикой защиты национально-государственных интересов Российской империи (М.М. Наринский, МГИМО). В условиях кризиса 1939 г. сталинское руководство, осознав неопределенность перспектив заключения союза с Англией и Францией, приняло прагматическое решение о принятии германских предложений. Подписанный 23 августа 1939 г. советско-германский договор о ненападении рассматривается, - исходя из этого, - как успех сталинской дипломатии, позволивший Москве

определенное время остаться вне европейской войны, получить значительную свободу рук Восточной Европе и пространство для маневра (М.И. Мельтюхов, Всероссийский научно-следовательский институт документоведения и архивного дела). Путь к пакту Молотова-Риббентропа определялся стремлением Сталина не втянуть СССР в переговоры с западными союз­ками и войну, возможность которой стала очевидна после Мюнхена, причем сопутствующим результатом договора с Германией стал раздел сфер влияния в Восточной Европе (С.З. Случ, Институт славяноведения РАН).

Международная политика позднего сталинизма приобрела глобальный характер после Второй мировой войны, но вынуждена была учитывать различные центры силы в условиях начала холодной войны. Переход к Холодной войне вел к перегруппировке отношений между обществом, элитами и диктатором (В. Зубок, Университет Темпль, Филадельфия, США), заставлял утраивать отношения с новыми центрами силы, прежде всего - США (В.О. Печатнов, МГИМО). Их анализ возможен как определение меняющегося соотношения европейского и азиатского направлений. Колебание между коммунистическим доминированием и прагматическими подходами проявилось в ходе выработки послевоенного устройства Германии: если одна группа ориентировалась на сохранение единства этой страны и установление сотрудничества с ней, то другая - выступала за расчленение и деиндустриализацию Германии (A.M. Ф и л и т о в, Институт всеобщей истории РАН). Создание сферы советского контроля в Восточной Европе привело образованию советского блока из стран так называемой «народной демократии» и стало в середине и второй половине 1940-х гг. важнейшим направлением сталинской внешней политики [Л.Я. Гибианский, Институт славяноведения РАН). «Вторая волна» тоталитаризма в Вое­нной Европе (1949-1953) была связана с формированием однопартийных диктатур советского типа, номенклатурного режима власти, который, однако, имел существенную специфику, стимулировавшую последующие процессы десталинизации (Т.В. Волокитина, Г.П. М у р а ш к о, Институт славяноведения РАН). В этом контексте интересны данные о влиянии конфликта с Югославией и Корейской войны на послевоенное перевооружение Советской армии, и подготовку Сталиным вторжения в Югославию, которая была остановлена только смертью диктатора (M. Крамер, Гарвардский университет, США). Конфликт на европейском направлении в условиях начала Холодной войны переплетался с задачами азиатской политики. Важную роль играл выбор агрессивной стратегии в отношении Японии, оккупация которой Сталиным была предотвращена американцами (Д. Вольф, Университет Хоккайдо в Саппоро, Япония). В этих условиях была сделана ставка на Китай и активность в других государствах Азии для создания системы противовесов Западу и Японии, однако, она не проводилась последовательно.

Третье направление конференции - «Человек в системе диктатуры» - концентрировалось а анализе социальной структуры социума 1920-1950-х гг. Хотя сейчас вполне очевидно, что это было иерархическое общество, остается открытым вопрос о том, существовал ли в нем господствующий класс в марксистском смысле и если существовал, то кто в него входил (Д. Фильцер, Университет Восточного Лондона, Великобритания). Определение специфики деформированных сталинизмом социальных процессов связывалось с распределением как инструментом властвования в условиях хронического дефицита, свойственного вообще экономике реального социализма. Однако роль распределения как фактора социального управления имеет корни в досоветский период истории и связана с представлением о власти как источнике материальных благ, восходящем к средневековой системе кормления. Воспроизводство данной системы стало возможно в условиях однопартийной диктатуры, когда распределение благ оказалось едва ли не главным способом обеспечения легитимности режима (Т.С. Кондратьева, Университет Валансьен, Франция).

       Данный подход включал анализ социально поощряемых и неодобряемых социальных групп и стандартов поведения. К первым относится конструкция так называемого «нового человека» - продукта социальной инженерии при сталинизме, воплотившего утопические мечты большевиков и отраженного в искусстве социалистического реализма. Идея нового человека – с головой мыслителя и руками, привыкшими к труду – использовалась в целях самодисциплины масс и их адаптации к новому обществу (К. Кур-Королев, Германский исторический институт в Москве). Анализ социально неодобряемых маргинальных групп и «лишних людей» советского общества чрезвычайно информативен для понимания системы и целом (Б. Фи зеле р. Университет Дюссельдорфа, Германия). Критическое переосмысление концепции «пассивного сопротивления» сталинскому режиму приводит к отказу от терминологии политической истории и замене ее медицинской терминологией. Повседневное неповиновение предлагается интерпретировать как форму социального иммунитета — спонтанного приспособления социума к жесткой и враждебной социальной среде, например, черный рынок как сопротивляемость социума требованиям плановой экономики (Е.А. Осокина, Университет Южной Каролины, Колумбия, США ).

Предметом специального анализа стали повседневная жизнь и ритуалы сталинизма: пропаганда и массовое сознание (А.Я. Лившин, МГУ им. М.В. Ломоносова), массовый праздник и символы (М.Рольф, Университет Ганновера, Германия), частная жизнь (Н.Б. Левина, Санкт-Петербургский университет экономики и финансов) и досуг (К. Кухер, Университет Тюбингена, Германия). Культ вождя как социокультурный проект формировался постепенно; в 1920-1930-е гг., он был не только идеологической формой, но и механизмом самоидентификации постреволюционного общества в условиях отказа от нормальных форм гражданского представительства. Архаическая природа культа, связь его с мифическим мышлением, заставляет обратиться к архетипам традиционного сознания с представлениями о правителе как отце, герое или спасителе (Б. Эннкер, Университет Санкт-Галлена, Швейцария).

Четвертое направление - «Политическая экономия» - включало механизмы сталинской экономики в их связи с партией и политикой репрессий. Сталинская командная экономическая модель отличалась oт рыночной экономической модели как по своей структуре, так и институтам. Ее создание признается важнейшим экспериментом XX в. (П. Грегори). Основой сталинской экономики были монополия одной партии, план вместо рыночных механизмов, государственная собственность в промышленности и сельском хозяйстве и массированное использование принудительиых методов. Возможность такой командной экономики и ее характерные черты определялись тем, что лидеры сталинского типа добились эффективного контроля над обществом. Модель принуждения, установленная Сталиным, - это в точности та самая модель, которую рациональный диктатор, имеющий целью максимизацию власти, установил бы в случае использования абстрактной социологической модели рационального выбора.

Сталинизм, сформировавшись как сверхцентрализованная система управления, направлен­ная на максимизацию контроля, сознательно отрицал экономические реформы, способные стимулировать саморегуляцию: между 1930 г. и 1935 г. в экономику были инкорпорированы некоторые важные рыночные или квазирыночные инструменты, направленные на повышение личной заинтересованности в результатах труда и мобильность трудовых ресурсов, но все они были заблокированы. В результате советская экономика стала гибридом планово-централизованной административной экономики и денежной экономики. Она оказалась неспособна адаптироваться к меняющимся условиям, что стало причиной ее слабости и, в конечном счете, крушения (Р. Дэвис). Экономическая модель сталинизма с ее автакритичностью и директивным характером не решала проблем поступательного экономического развития, однако, при колоссальных издержках, оказалась в состоянии мобилизовать ресурсы в условиях войны (М. Харрисон, Университет в Уорвике, Великобритания).

Аграрная политика сталинизма обсуждается по таким параметрам как ее социальная база, возможности альтернативных путей развития, процессы коллективизации и голод 1932-1933 гг. Постановка проблемы альтернативы нэпа приводит исследователей к противоположным выводам: одни, как отмечалось выше, считают «бухаринскую альтернативу» вполне реальным выходом из тупика, другие - утверждают, что она не могла реализоваться, поскольку крутой поворот от курса на постепенное преобразование сельского хозяйства к проведению массовой коллективизации детерминировался всей логикой исторической ситуации 1928-1929 гг. (С.А. Есиков, Тамбовский государственный технический университет). Тенденции экономики анрарного сектора коррелируются с формированием и функционированием новых социальных групп – сельских коммунистов, выступавших монопольными обладателями оплачиваемых должностей. Несмотря на их сельское происхождение, они оказались отчуждены от интересов сельского населения, стремясь к получению должностей за пределами деревни, особенно накануне и после коллективизации (Х.Окуда, Токийский университет, Япония). Принципиальную роль в условиях коллективизации играла социальная позиция армии и процессы, происходившие внутри нее (Н. Тархова, Российский государственный социальный университет).

Степень связи сталинской системы и экономических катастроф - проблема, вызываю­щая дискуссии, охватывающие возникновение голода в Поволжье и, далее, во всей стране (В.А. Юрченков, НИИ гуманитарных наук при правительстве Республики Мордовия). Во­прос о причинах голода и его целенаправленном использовании в политических целях решается неоднозначно. Голод 1932-1933 гг. - определяется как результат аграрной политики сталинизма (В.В. Кондрашин, Пензенский государственный педагогический университет). Но Сталин и его окружение, считает одна группа исследователей, использовали голод на Украине, спровоци­рованный их политикой, в целях уничтожения сопротивления крестьянства и даже оппозиции национального коммунистического руководства (В.Ю. Васильев, Институт истории Украины НАН Украины). Другие исследователи, проанализировав продовольственный кризис и голод 1927-1933 гг., склоняются к выводу, что хотя кризис был особенно серьезным на Украине и политическое руководство проявило преступное невнимание к его предотвращению, было бы неправильно полагать, что зерновая проблема была создана искусственно и изобретена для пре­следования других целей (С. У и т к р о ф т).

Данный тип экономики был генетически связан с системой репрессий, и влиял на направ­ления их проведения. ГУЛАГ - выступал инструментом форсированной индустриализации (Л.И. Бородкин, МГУ им. М.В. Ломоносова). Формы и последствия сталинской репрессив­ной политики охватывали значительно более широкие слои, чем политические «враги» - ка­тегории, которые государство считало социально вредными и антисоветскими и видело в них угрозу госбезопасности. Сталин создал систему, стиравшую различия между гражданской и политической полицейскими функциями. Двадцать лет сталинской «социальной инженерии» от начала 1930-х гг. до середины 1950-х гг., привели страну не к созданию социалистической формы общества, а к «общественному хаосу». Фактически эта система, созданная в 1930-е гг., привела к ожесточению и массовым беспорядкам 1950-1960-х гг. (Д. Ширер, Университет Дэлавер, США). Такие рычаги как террор и тотальный контроль, сбор информации и мониторинг как инструмент управления (A.M. Маркевич, Российская экономическая школа) - исключали экономическую мотивацию труда, выдвигая на первый план иерархию, выслугу, доносы и вза­имную слежку. Анализ экономической системы сталинизма включает рассмотрение системы привилегий, а также партийных бюджетов с конца 1930-х до середины 1960-х гг., эволюция которых позволяет оценить возможности партийной системы в целом и ее региональных филиа­лов (Е.Белова, Стэнфордский университет, США).

Пятое направление - «Национальные отношения» - включало вопрос об особенностях многонационального государства: был ли сталинский режим империей и если да, то какого типа. Прежде всего, в литературе представлена позиция отрицания за этим образованием важнейшей характеристики империи (ею не может быть признано государство, где национальное ядро по­давляется столь же интенсивно как и национальная периферия). Империи, далее, различаются на те, где господствует одна нация, присутствует национальная дифференциация и есть смешение этих двух признаков. Одни исследователи усматривают в СССР вполне выраженный имперский тип государственности и предлагают сравнивать его с другими колониальными империями или предшествующей империей Романовых. Они подчеркивают унификаторские тенденции стали­низма в национальных отношениях, учет поворота от репрессий по социальным основаниям к репрессиям в отношении национальных меньшинств (репрессированные народы), положение которых сопоставляется с колониальными народами (Ж. Кади о, Школа высших социальных исследований, Париж). Другие полагают, что СССР - это империя особого типа, стремившаяся сочетать в одном проекте две взаимоисключающих идеи - собственно строительство империи и нациестроительство. Поскольку соединить эти два направления невозможно, данное государ­ство было обречено на распад (Р.Г. С у н и, Мичиганский университет, США). Наконец, третья точка зрения была представлена теми, кто, отрицая сравнение сталинского государства с коло­ниальной империей, представляет его как гибрид традиционной имперской дифференциации народов и советской национальной стандартизации. Если колониальные империи стремятся к установлению расовых границ, а национальные – к культурной унификации, то сталинский режим сочетал и то и другое – национальную унификацию и дифференциацию в отношении отдельных меньшинств (например, поляков и евреев), которые подвергались преследованиям (П.Блитстайн, Университет Лоренс, США).

Способом разрешения этих вопросов становится анализ соотношения гражданства и национальности в сталинском государстве, их вклад в формирование современной гражданской идентичности (Л.М.Дробижева, РГГУ). Обращение к документам позволяет зафиксировать произошедший к середине 1930-х гг. переход от национально-дифференцированой политики и отношении многочисленных этнических сообществ к курсу на унификацию в вопросах этниче­ских отношений: перевод языков нацменьшинств на кириллицу с латиницы, изменение принци­пов комплектования армии (отказ от формирований по национальному принципу) и формирова­ние государственнической идеологии имперского типа (Л.С. Гатагова, Институт российской истории РАН). Элементы имперской политики констатируются в отношении ряда таких погра­ничных регионов, как Украина и Белоруссия, государственность которых находилась под при­стальным контролем извне (В.В. Скалабан, Национальный архив Республики Белоруссии), в широкомасштабной социальной инженерии - практике депортации народов и отражении этого явления в историографии (М.Д. Каракетов, Институт этнологии и антропологии РАН).

Имперские тенденции к унификации и модернизации традиционных обществ отнюдь не всегда встречали позитивную реакцию, например, у народов Кавказа, мусульман. Имевшиеся здесь формы национальной культуры (традиционной и в целом враждебной модернизации) ока­зались чуждыми большевистской доктрине и оппозиционными насильственным методам циви­лизации этих народов (Х.Б. Мамсиров, Кабардино-Балкарский государственный универси­тет). Поскольку сталинский режим был движущей силой трансформации на всем пространстве государства, он должен был сталкиваться со специфическими проблемами в национальных регионах. Два ключевых направления сталинской модернизации Центральной Азии - кампания по созданию светского государства (и привлечению женщин к общественной жизни) и попытки национального строительства по языковому и территориальному признаку - вступали в непри­миримое противоречие. Так, например, местные партийные структуры теряли легитимность, проводя политику отказа от освященного традицией зависимого статуса женщин в традицион­ной семье (А. Эдгар, Калифорнийский университет в Санта-Барбаре, США).

В ходе обсуждения этих проблем подчеркивалось значение этносоциального конструи­рования как фактора, определяющего направление и успех имперской политики. Сталинизм выступает как высшее развитие социального конструктивизма, который ведет генеалогию от Американской и Французской революций XVIII в. Тем не менее, Сталин не состоялся как зако­нодатель (Б.С. Илизаров, Институт российской истории РАН). Советский союз был создан для преодоления национальной дифференциации, но, как отмечал ряд участников дискуссии, распался не столько из-за национальных отношений, сколько из-за неспособности трансфор­мироваться в полиэтничную систему западного типа (где могла бы осуществиться ассимиляция наций). Вступление на путь демократизации означало переход к новой системе национальных отношений, отрицавших концепцию предшествующей социальной инженерии в национальном развитии.

Шестое направление - «Память о сталинизме» - включает проблемы нравственной оценки данного явления в истории и современности. Констатируя тенденции к возрождению сталиниз­ма в сознании общества, исследователи признают, что их выражением стала «репрессия памяти о репрессиях» (Н. Адлер, Центр изучения Холокоста и геноцида, Амстердам) - более или менее сознательное искажение истории этого периода. О причинах этого феномена высказыва­лись разные мнения: реставрация идеологии сталинизма связывается с кризисом национальной идентичности в постсоветский период и стремлением части населения обеспечить ее обраще­нием к традициям авторитаризма; культурная память отражает травматический опыт прошлого и стремится вытеснить его (Ф. Книгге, Университет им. Ф. Шиллера в Иене, Германия); она определяется как своего рода компенсаторная реакция русских по отношению к тем странам Восточной Европы, которые воспринимают сталинизм как «русский проект» - выражение рос­сийского имперского процесса (П. Минцер, Университет кардинала Стефана Вышинского, Варшава, Польша); существуют объективные трудности изучения данного явления, связанные с методами переосмысления литературной традиции (Ф. Тун-Хоэнштейн, Центр литера­турных и исторических исследований, Берлин, Германия), недоступностью или недостаточной сохранностью источников (Н.В. Петров, общество «Мемориал») или реконструкцией их дан­ных (Н.Г. Охотин, директор музея «Искусство и быт ГУЛАГа» при обществе «Мемориал»). Другая сторона той же проблемы — сохранение памятников, отражающих реалии эпохи стали­низма в российском и европейском контексте (М.О. Чудакова, ИМЛИ РАН; А. Камински, Исполнительный директор немецкого федерального фонда «Исследование диктатуры СЕПГ»), универсализация памяти (А.В.Портнов, главный редактор журнала «Украина Модерна») и визуализация Большого террора (И.А.Флиге, директор научно-информационного центра «Мемориал»).

      Критическая оценка на конференции была дана средствам массовой информации, которые фактически, привели к изменению структуры образа сталинизма: в современном рос сийском массовом сознании, как показывают социологические опросы, он начинает воспри­ниматься скорее позитивно, чем негативно, причем о жертвах репрессий ничего не говорится (Л.Д. Гудков, директор Левада-Центр). Это заставляет обратиться к внимательному анализу отражения сталинизма в школьных учебниках, где воспроизводятся старые мифы о сталинизме (Н.П. Соколов, главный редактор журнала «Отечественные записки»); электронных СМИ (Я. Хаулетт, Кембриджский университет, Великобритания), и особенно на государственном телевидении, где фигура диктатора не сходит с телеэкрана, превратившись в «медиа-звезду». В результате, как отметил один из докладчиков, «никто из жителей страны не удивится, если он войдет сегодня в ваш дом» (Д.Б. Дондурей, главный редактор журнала «Искусство кино»). По мнению большинства участников конференции, речь идет о вполне осознанной пропаганде мифов сталинизма теми властными группами, которые недальновидно усматривают в них ин­струмент консолидации постсоветского общества. Происходит эксплуатация современной вла­стью комплекса ущемленности, когда сталинизм приобретает характер имперского символа. Но память и забвение - имеют свою логику развития, они неодинаково представлены в российском и европейском сознании, в разных культурных и социальных слоях (М. Феретти, Университет Витербо, Италия). Управление памятью, поэтому, имеет свои пределы. Восстановление памя­ти о концентрационных лагерях и их жертвах, издание источников и свидетельств уцелевших людей, необходимо для написания подлинной истории репрессий, исключения имен палачей из названий улиц и культурных объектов. Для коллективной памяти, как подчеркивают представи­тели общества «Мемориал», важно именно такое переосмысление этих событий, которое было сделано в отношении концлагерей нацизма.

Значение данной конференции принципиально: во-первых, подведен важный итог изуче­нию проблем сталинизма в постсоветский период (со времени частичного открытия архивов); во-вторых, критически проанализирован понятийный инструментарий, что дает возможность добиться большей точности определений (и отказаться от использования в исторической науке архаичной терминологии советского периода); в-третьих, раскрыто значение анализа проблемы для современности - как для понимания функционирования современного общества, так и для формулирования этической позиции исследователей в отношении мрачных страниц российской истории.

А.Н. Медушевский, главный редактор журнала «Российская история»