!00-летие "ВЕХ"

Материалы "Круглого стола" к 100-летию "ВЕХ" (2009) на страницах журнала "Российская история".

Журнал «РОССИЙСКАЯ ИСТОРИЯ» // №6, 2009

«Круглый стол»

100-летие «ВЕХ».

ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ И ВЛАСТЬ В РОССИИ. 1909-2009

8 апреля 2009 г. состоялся «круглый стол» «100-летие "Вех". Интеллигенция и власть в России. 1909-2009». Он был организован Фондом Фридриха Науманна, изда­тельством «Российская политическая энциклопедия» при содействии Всероссийской государственной библиотеки иностранной литературы им. М.И. Рудомино и проходил в Овальном зале этой библиотеки. Вел заседание генеральный директор издательства РОССПЭН А.К. Сорокин. В заседании приняли участие специалисты по истории русской общественной мысли из России и Германии, руководители ряда центральных научных и общественно-политических изданий.

Принципиальное различие высказанных точек зрения не дает оснований для под­ведения каких-либо общих выводов. Выдвинутые позиции отражают разногласия не только в оценке «Вех», но и в доминирующих идеологических приоритетах, а также представлениях о путях развития страны и роли интеллигенции в российской истории. Как и сборник «Вехи», изданный столетие назад, материалы данной дискуссии могут рассматриваться как источник информации о современном состоянии российского общественного сознания. Мы публикуем сокращенный текст выступлений.

В «круглом столе» приняли участие: проф. Карл Шлегель (Европейский универси­тет во Франкфурте-на-Одере, Германия), д. филос. н. А.Н. Медушевский (журнал «Рос­сийская история»), д. филос. н. В.К. Кантор (Государственный университет - Высшая школа экономики), А.В.Колесников (журнал «Гуманитарный контекст»), академик РАН Ю.С. Пивоваров (Институт научной информации по общественным наукам РАН), д. филос. н. Б.Ф. Славин («Горбачев-Фонд»), к. филос. н. А.Г. Глинчикова (Институт философии РАН), д. искусств. В. Г. Арсланов (НИИ Академии художеств), Г.О. Пав­ловский (фонд «Эффективная политика»), Д.В. Драгунский (журнал «Космополис»), д.и.н. И.В. Сабенникова (ВНИИ документоведения и архивного дела), д. филос. н. В.Н. Шевченко (Российская академия государственной службы при Президенте РФ), д. филос. н. В.И. Толстых (Институт философии РАН), Б.С. Долгий (Информационно-аналитический Интернет-канал «Полит.ру»).

К. Шлегель. В своем недавнем докладе в Российской государственной библиотеке я назвал «Вехи» книгой века. Я сказал это очень серьезно. Я думаю, что позиция авторов этого сборника до сих пор отражает уровень самоанализа и рефлексии, который очень редок в европейском мышлении и в ландшафте интеллектуальной жизни Европы в XX в. Для меня «Вехи» важны как диагностика. Их главное преимущество для меня в том, что они нарисовали очень точную физиономию духовного образа интеллигенции того времени. Авторы «Вех» - физиогномики духа и феноменологисты духовного образа русской интеллигенции в критический момент истории страны. Меня не очень интересуют их философские взгляды и идеи. Я вижу их не как пророков, а именно как диагностов. Что касается отдельных авторов, для меня самыми важными являются эссе Кистяковского и Изгоева.

Почему эта тема стала для меня важной? Во-первых, я из поколения 1968 г., по­коления очень бурной активности. Наша маленькая культурная революция подошла к концу - и после этого начался процесс саморефлексии. Тогда я в первый раз познако милcя с книгой «Вехи». И мне казалось, что, несмотря на огромную разницу между тем, что произошло на Западе в 1968-м и России в 1900-гг., в обоих случаях нали­цо определенные иллюзии, мистификации, принадлежащие именно интеллигенции. И авторы «Вех» дали ключ для анализа этих интеллигентских соблазнов.

Вторым толчком стал 1989 г., когда интеллигенты во всех странах Европы играли огромную роль. В Восточной Европе это были А. Сахаров, А. Солженицын, Адам Михник и другие. Настоящим интеллектуальным приключением было для меня зна­комство со сборником, где участвовал Игорь Клямкин со статьей «Какая улица ве­дет к храму?» Для меня это было возрождением жизненного мышления о духовной ситуации, возобновлением той линии, которая прекратилась после «Вех». В-третьих, когда я работал в Москве в начале 1980-х гг., я писал о русской интеллигенции от «Вех» до «Смены вех» как историк (из этого исследования получилась совсем другая книга - «Санкт-Петербург как лаборатория модерна»). Тот голос, тот тон интеллиген­ции, который проявился в «Вехах», стал для меня свидетельством: в конце концов, в поздней империи родилось то, что мы сегодня называем гражданским обществом. Думаю, что скандал, который был спровоцирован «Вехами», показал существование общества, независимого и от власти, и от доминирующего интеллигентского миро­воззрения. Тот факт, что линия «Вех» не изменила ход российской истории, связан не с русской интеллигенцией, а с иными причинами, прежде всего с Первой мировой войной, архикатастрофой нашего века, из-за которой развитие европейской культуры пошло по-другому.

До войны существовало общеевропейское интеллектуальное пространство, кото­рое потом было разрушено. Рождение понятия и идеи интеллигенции произошло во Франции во время бурных дискуссий о деле Дрейфуса, расколовшем общество. Во время этих дискуссий и родилась идея об особенной роли интеллигенции. Вторая фаза его становления наступила после войны, краха империй и революционных потрясений в Европе. Симптомом наступления самокритического этапа мышления интеллигенции можно считать книги двух крупнейших мыслителей: «Историю и классовое сознание» Дьердя Лукача и «Предательство интеллектуалов» Жюльена Бенда. Обе они написа­ны интеллектуалами, которые вышли из буржуазной среды и искали «другие бере­га», пути вне традиционных дорог. Третьим этапом этого процесса стала дискуссия 1930-х гг. вокруг интеллектуалов, которые решили поехать в СССР и превозносили его несмотря на показательные процессы, чистки и т.п. Проблема для интеллектуалов заключалась тогда в том, как можно бороться с фашизмом, имея в качестве союзника Сталина, как можно сформулировать позицию, независимую от обоих тоталитарных режимов. Почти никто тогда не был на это способен. Четвертый этап - 1950-е гг. Тогда тоже была характерная книга - сборник статей «Поверженный бог» («Ein Gott, der keiner war»), в создании которого участвовали Артур Кестлер и Игнацио Силане. И, конечно, нужно вспомнить о такой фигуре, как Сартр. Можно сказать, что этот вели­колепный исследователь и литератор был наивен в политических проблемах. Но во время «холодной войны» перед западной интеллигенцией очень остро стояла пробле­ма, как можно критиковать капиталистическое общество, не солидаризируясь с другой стороной, а коммунизм - не превращаясь в инструмент идеологической войны Запада. Эта проблема существовала вплоть до 1989 г. и мы до сих пор ощущаем следы этого недоразумения.

В заключение я хотел бы сказать, что мне очень интересно, как воспринимают «Вехи» в современной России. Я вижу их актуальность не в прогнозах или идеях рефор­мирования империи, а в способности анализировать дух того времени. Сегодня много говорится о духовной ситуации в России. Но дискуссия о том, какую роль сейчас игра­ют интеллигенты, идет и на Западе. После 1989 г. говорили о сумерках интеллигенции, о ее смерти. Но мне кажется, что именно сейчас, на фоне глобального кризиса и того, что никто не может нам объяснить, что происходит в мире, нарастает новый интерес к классическим и традиционным задачам интеллигенции. Думаю, что без интеллигенции и без ее творческих поисков мы не сможем успешно выйти из этого кризиса.

А.Н. Медушевский. Сборник «Вехи» - это модель объяснения социального кризиса, с которым мир столкнулся на рубеже XIX-XX вв. Эта книга - уникальная попытка теоретического и междисциплинарного осмысления данного явления (в ней приняли участие философы, экономисты, правоведы, литературоведы, социологи и публици­сты), но, что еще более важно, в ней содержится концепция выхода из кризиса. В последующее время предпринимался ряд других попыток такого рода, но по своему значению они не идут ни в какое сравнение с «Вехами». Важно понять, в чем секрет успеха «Вех», выяснить, какие идеи оказались оправданными, что из прогнозов сбы­лось, а что нет, и почему.

Анализ кризисов - центральная тема для XX в. За прошедшие 100 лет челове­чество столкнулось с тремя мировыми кризисами - начала XX в., его середины и современным кризисом. Возникли различные теории, объясняющие данный феномен и его деструктивные следствия для общества. Важнейшей из них остается теория экономических циклов Н.Д. Кондратьева, а также возможность положить ее в основу объяснения конституционных циклов (концепция, выдвинутая мною). Как показывает изучение природы цикличности (экономической, политической, конституционной), она связана с изучением психологического феномена, заставляющего людей изменять свое поведение на разных стадиях развития.

Но психология, в свою очередь, зависит от переменных факторов. Специфика со­временного кризиса заключается в том, что он имеет глобальный характер; в значении информационного феномена в его развитии, а также в том, что поведение индивидов в значительной, если не определяющей, мере зависит от их идентичности в быстро меняющейся картине мира. В связи с этим ключевое значение имеет вывод информа­ционно-когнитивной теории познания о возможности интерпретировать современный кризис как конфликт по линии доступа к подлинной информации, имеющей когни­тивное значение (в отличие от имитационной информации, которая такого значения не имеет).

В контексте этих теорий по новому выясняется значение сборника «Вехи». Если говорить в рамках феноменологического подхода о форме как конструировании ре­альности и социальном проектировании, то «Вехи» - это, безусловно, вариант такого социального конструирования. Перспективно рассмотреть эту модель прогноза, со­поставимого с рядом других принципиальных прогнозов, которые рассматриваются как сбывшиеся (Де Местр, Токвиль, Вебер, Ортега-и-Гассет, Оруэлл, Амальрик и др.). Из коллективных прогнозов, возможно, стоит упомянуть доклады Римского клуба (прогнозы которого, сделанные с помощью дельфийского метода, также основаны на привлечении специалистов разных областей знания - философов, экономистов, демо­графов, экологов).

Что является признаком качества научного прогноза (в отличие от предсказания, основанного на интуиции)? Это три параметра: 1. Высокий уровень философской абстракции, способной подняться над случайными обстоятельствами, затемняющими чистые формы явлений; 2. Понимание механизмов изучаемых процессов и связан­ных с ними конфликтов; 3. Способность указать конкретный и понятный выход из ситуации, правильность которого может быть затем установлена и верифицирована на доказательном уровне. Если отсутствует один из параметров - прогноз не может быть признан качественным. Именно последний критерий отличает научный прогноз и по­зволяет отвергнуть многие доктрины в силу их элементарной неверифицируемости (к ним относится и коммунизм). Представляется, что сборник «Вехи» обладает этими тремя параметрами и может быть признан моделью научного прогноза, реализовавше­гося в значительной степени в ходе развития страны в XX в.

Действительно, философский уровень сборника высок: он дает критику всей предшествующей российской интеллектуальной традиции и формулирует основную проблему эпохи быстрых социальных изменений - конфликт этического идеала (со­вершенного именно в силу своей абстрактности) и права, а также самой социальной реальности. Ключевое значение здесь приобретал вопрос о соотношении естествен-

108 ного права и позитивного права, или, говоря языком Петражицкого, соотношении интуитивных представлений общества о справедливости и существующей системы норм и институтов, далеких от этого этического идеала. Разрешение конфликта воз­можно двумя путями - деструктивным (революционное разрушение современного общества) или конструктивным (путем постепенных реформ и осознания социальной ответственности за избранный им вектор развития).

«Вехи» - это не только философия, но и анализ механизмов социального устрой­ства революционной России. Если говорить о социологической концепции русского общества, то она присутствует в полной мере: это - концепция государственной (или юридической) школы, давшая в лице ее крупнейших представителей верное объяс­нение возникновения и социальной специфики российского социума - отношения в нем общества и власти, специфики сословного строя и динамики его развития («за­крепощения» и «раскрепощения» сословий государством); вообще роли государства в русском историческом процессе. Эта концепция по сути представляла теорию модер­низации России без революции, т.е. перехода от сословного общества к гражданскому и от абсолютизма к правовому (конституционному) государству.

Авторы «Вех», отталкивавшиеся от этой теории, сконцентрировали внимание на вытекающих из нее выводах в отношении революции. Они писали о конфликтах трех уровней: во-первых, между народом и интеллигенцией (конфликт, начавшийся со вре­мени петровской европеизации и приведший к образованию пропасти между тради­ционным религиозным народным сознанием и «образованным» классом); во-вторых, между интеллигенцией и властью, точнее, бюрократией, заинтересованной в сохране­нии стабильности любой ценой (этот конфликт приводил к антигосударственнической позиции интеллигенции и в этом отношении сравнивался с другой антигосударствен­ной силой русской истории - казачеством); в-третьих, конфликт получал выражение и на уровне индивидуальной личности (пресловутые метания интеллигенции, завер­шавшиеся иногда самоубийством). Это, по сути, были наброски к социологии будущей революции.

Возможности верификации выдвинутых гипотез есть, как отмечалось, важная (если не важнейшая) черта научного прогноза. В этом отношении «Вехи» выдвину­ли понятийный ряд и систему критериев, которые вполне могут рассматриваться как поддающиеся эмпирической проверке. Рассмотрим с этих позиций основные про­гностические выводы сборника: 1. Анализ социальных конфликтов на макроуровне, проведенный в сборнике «Вехи», показывает, что именно они оказались наиболее существенными в условиях гражданской войны и доминировали на протяжении по­следующего столетия: например, конфликт традиционного крестьянства и государства был разрешен в результате сплошной коллективизации (и уничтожения крестьянства). 2. Констатация ненависти народа к интеллигенции и прогноз о возможности уничто­жения народом интеллигенции, стремившейся его освободить - вполне реальный и подтвердившийся факт. 3. Тезис о возможности завершения революции установлением деспотического режима - не нуждается в особых комментариях в контексте появления в России одной из самых жестоких диктатур XX в. 4. Наблюдение о русском право­вом нигилизме и неспособности русского сознания к правовой организации - нашло подтверждение в том, с какой легкостью европейские правовые нормы и институты, -от судов и земских учреждений до парламентаризма и конституционализма - были уничтожены в результате революции и как трудно идет их восстановление сейчас (а по мнению некоторых - и не идет вовсе, если принять в соображение показатели спроса на право и доступа к правосудию, а также коррупции в судебных учреждениях).

«Вехи» как модель прогноза - увлекательная тема еще и потому, что они предло­жили определенные пути выхода из кризиса. Суммируем их: 1. Создание новой пуб­лично-правовой этики, необходимой для преодоления разрыва между нравственным идеалом и политической реальностью. Эта этика должна быть основана на традицион­ных моральных ценностях, понятных основной массе населения страны, но включать также обоснование правового сознания, отсутствовавшего в русской истории. 2. Концепция правового государства (т.е. сознательное ограничение государства правом) в сочетании с концепцией эффективного государства: в статьях авторов просматривает­ся интерес к бонапартистской модели, способной выступить гарантом личных прав и собственности в условиях революционного хаоса как меньшее зло. 3. Новая система образования и вообще социализации молодых людей, способная вырвать их из рук деструктивной революционной пропаганды и направить к творческой деятельности. 4. Воспитание творческой личности, способной не только транслировать культуру, но и создавать культурные ценности.

Политический успех «Вех» в начале XX в. доказывает, что они попали в точку: как всякое произведение, в котором присутствует неожиданное открытие, они привели к расколу общества (и интеллигенции) на два непримиримых лагеря - сторонников и противников. Но все были согласны, что «Вехи» - это новая парадигма в понимании революции и интеллигенции. Это подтверждается оценкой В.И. Ленина, определивше­го «Вехи» как «Энциклопедию либерального ренегатства» (за отказ от революционной стратегии модернизации страны) и «сплошной поток реакционных помоев, вылитых на демократию» (ПСС. Т. 19. С. 168, 173). Эта оценка дорогого стоит и показывает, что «Вехи» исключительно точно указали на опасность революционного экстремизма и терроризма за сотню лет до 11 сентября 2001 г.

Но если «Вехи» были актуальны 100 лет назад, то в какой мере они сохраняют свое значение в настоящее время? Ведь конфликты, о которых они писали, давно разреше­ны: нет больше пропасти между народом и привилегированными классами (во всяком случае, в старом понимании этого конфликта); уничтожена прежняя интеллигенция, государство, по крайней мере, формально, стало конституционным и одной из своих целей провозглашает борьбу с экстремизмом. Все прогнозы «Вех», таким образом, реализовались в большей или меньшей степени.

Несмотря на это, сохраняет значение философия и метод этого труда. Россия в XX - начале XXI в. испытала деструктивное воздействие трех кризисов и двух тота­литарных идеологий - коммунизма и фашизма. Распад СССР в конце XX в. не только обозначил крах коммунизма, но и поставил человечество перед необходимостью соз­дания новых конструктивных стратегий социального развития. Необходимо добиться минимизации подобных кризисов и научиться управлять ими.

На всех этапах разворачивания этих кризисов (и едва ли не фатально следовавших за ними войн) существовала точка, когда возможно было если не повернуть мировое развитие, то, во всяком случае, ослабить деструктивное воздействие волн кризиса. В этой точке критически важное значение имеет появление качественных научных про­гнозов и способность общества (интеллигенции) - услышать их и принять к действию. К таким эпохальным трудам-прогнозам и принадлежат «Вехи», значение которых за истекшие годы не уменьшилось, а даже выросло.

В.К. Кантор. Я начну с того, что «Вехи» были не единичным явлением в критике интеллектуалов. Это было явление общеевропейское. Для Шарля Морраса интелли­генция - абсолютно революционный класс. Он пишет об абсурдных победах пись­менности во время Великой Французской Революции. Когда исчезла королевская власть, она уступила свое место не народному суверенитету, а диктатуре литерато­ров, интеллигентов. И если «Вехи» обвиняли интеллигенцию в революционности, то большевики - в недостатке революционности. В XX в. проблема интеллигенции стала сверхактуальной. Гершензон говорил, что «на Западе интеллектуалы договорятся с народом, а мы с ним договориться не можем». Как показал немецкий опыт, и в Европе интеллектуалы не смогли договориться с народом, и нацисты уничтожали их так же, как и большевики. И «Вехи» актуальны до сих пор, потому что они прикоснулись к самому трагическому элементу русской истории - к интеллигенции. Интеллигенция, как говорил Мережковский, - это порождение мощной петровской инициативы по введению или, вернее, возвращению России в европейское пространство. Но в это пространство вошла только часть России. У Вейдле была замечательная формула, что «Россия стала частью Европы, не включив в это пространство народа». Народ не стал ни нацией, ни Европой. И интеллигенция долго выполняла эту функцию: будить, будо­ражить и всячески расширять «петровское окно». Но, как говорил Булгаков, «не было ли это слишком большой опасностью: народу, который находился на уровне Владими­ра Святого, вдруг дать последние идеи западно-европейской культуры, причем не все, а только их часть». Европейская культура была ветвистым деревом, а русская мысль, как всегда, брала одну ветвь, выдавая ее за центральную. Скажем, брали рациональ­ность, не видя иррационализма западной мысли. Для многих интеллигенция была не социально-политическим, а каким-то внесословным образованием внутри русской культуры, противостоявшим всем другим слоям.

В 1990-е гг. много писали о том, что «Вехи» предупреждали, а интеллигенция не послушалась, - и в результате катастрофа: погибла и интеллигенция, и народ. Возникает вопрос: а кто и когда внимал предупреждениям интеллектуалов? И можно ли вообразить, что все в России сказали: «Есть. Будем делать так, как нам советуют "Вехи"»? Тем более что они ничего не советовали. «Вехи» выступили, если воспользо­ваться словами Достоевского, как оппозиционеры по отношению к «мундирной интел­лигенции». «Вехи» изнутри, оппозиционно, абсолютно в стиле самой интеллигенции, взорвали ее жесткие нормы, что было понято как выступление против интеллигенции. А это было выступление против догм, которые стали уже новой стеной перед русской мыслью, русской культурой.

Но самое главное, чего «Вехи» не сделали, - они не поставили проблемы: «А что такое народ?» Мережковский говорил, что народ в революции 1905 г. проявил себя как антихрист. Если «Вехи» были результатом той революции, стоило задуматься не только о роли интеллигенции, но и о роли народа, который уже начал жечь усадьбы и библиотеки. Бунин пишет в том же 1909 г. «Деревню» - о том, что будет делать народ, кем он будет прикрываться.

«Вехи» постоянно называют в качестве своего предшественника Достоевского. Тема Достоевского - постоянная тема для русской интеллигенции - это тема положи­тельных героев. Алеша Карамазов, князь Мышкин - это русские интеллектуалы. Ма­сарик писал, что «все романы Достоевского, в сущности, в защиту книжных людей». И в этом есть много справедливого, потому что своих героев он написал так, что они действительно стали героями. История движется и развивается через их поражения, их победы. Интеллигенция эмигрировала. Те интеллектуалы, которые оказались на Западе, трагические, отвергнутые герои, сегодня так или иначе оплодотворяют или пытаются оплодотворить русскую мысль. Но не общество. И «Вехи» также никак не повлияли на движение российского социума. Реакция на мысли интеллигенции тре­бует очень длительного времени. Критику «Вех» можно сравнить с идеями ветхоза­ветных пророков. Они критиковали свой народ в течение тысячелетий, пока он из дикого, страшного иудейского народа не стал народом Книги. Идеи должны проник­нуть в ментальность нации, и только тогда они начинают работать. Я вижу «Вехи» не как антиинтеллигентское движение, а как часть русской интеллектуальной жизни. Их слово когда-нибудь отзовется.

А.В. Колесников. Сейчас мне пришло в голову, что современная рефлексия на тему «Вех» - не очень долгая, потому что книга была переиздана в издательстве «АПН» лишь в 1990 г. Потом сразу наступил 1991-й, и некогда стало рефлексировать. Слома­лась конструкция, в которой жило несколько поколений, и стало не до интеллигенции. Мне кажется, что эта рефлексия началась именно сейчас. Может быть, кризис помог. С другой стороны, «Вехи» (при том, что они описывают конкретную историческую ситуацию, и прямые экстраполяции не всегда возможны) являются одной большой цитатой, применимой к любому времени, в том числе и к сегодняшнему состоянию российской интеллигенции.

Значение «Вех», как мне кажется, - в том, что они научили русскую интеллиген­цию говорить, положив начало тому дискурсу, который существует вот уже сотню лет.

Хотел бы привести одну цитату. «Нынешний интеллигент просвещает либо своих же сотоварищей, таких же интеллигентов, либо даже льстит себе надеждой просветить саму государственную власть, начальство, полагая, что наверху и впрямь сидят и ждут его слов, чтобы прозреть». Это про интеллигентские соблазны. Еще один соблазн: «Революционный соблазн всегда живет в тайниках интеллигентского сознания в виде надежд на перемены. Перемен он ждет с нетерпением, затаив дыхание, ревностно вы­сматривает все, что будто бы предвещает эти долгожданные перемены». В этом порт­рете легко увидеть себя. Эта цитата не из «Вех». Она из гораздо более позднего текста, очень важного и задающего высокую интеллектуальную планку. Это статья «Двойное сознание интеллигенции и псевдокультура» Владимира Кормера, опубликованная под псевдонимом Алтаев в Вестнике РСХД. Солженицын цитировал Алтаева и говорил о том, что тот обозначил соблазны русской интеллигенции: революционный, социа­листический, патриотический, оттепельный и технократический. В 1990-е гг., когда реализовывался последний, интеллигенция в том виде, в котором она существовала до того, прекратила свое существование.

Принято считать, что «Вехи» - это реакция на революцию 1905 г. Известны слова Гершензона: «Кучка революционеров ходила из дома в дом, стучала в каждую дверь: "Все на улицу!". Полвека толкутся они на площади. Дома грязь, нищета и беспорядок, а хозяину не до этого - он спасает народ». Это можно адресовать и многим современ­ным политикам. Авторы «Вех», может быть, сами того не желая, сказали об интел­лигенции очень много или почти все. Можно, например, вспомнить важную мысль Струве, который говорил о том, что по ходу капиталистического развития интеллиген­ция обуржуазится. Тогда этот процесс был остановлен революцией, но в той или иной степени он происходит сейчас. Думаю, что рефлексия интеллигенции по поводу «Вех» только начинается, и пока она обсуждает «Вехи», она существует.

Ю.С. Пивоваров. Я, - наверное, не впишусь в общий тон, поскольку я совершенно равнодушен к этому сборнику, хотя я знаю людей, для которых он действительно был очень важным. Есть очень живописная сцена, где Солженицын рассказывает, как он пытался в свою веру склонить Лакшина. И все совал ему «Вехи». А тот ему говорил: «Добролюбов...». В этом смысле тоже воспроизвелся конфликт «Вех» и той интеллигенции, о которой здесь говорили. Я же пришел к «Вехам» тогда, когда уже хорошо знал их авторов. После этого мне казалось скучным читать статьи, которые, на мой взгляд, не были лучшими в творчестве каждого из них. Потом мне подарили роскошную книгу профессора Шлегеля, в которой есть гениальная статья, где автор сравнивает Изгоева с Лениным. Я заинтересовался Изгоевым, участвовал в одном из переизданий «Вех», вновь читал сам сборник. И опять не зацепило. Я задался вопро­сом: с чем можно сравнить «Вехи» в русской традиции? В чем причина их очевидного успеха? И мне пришло в голову, что эта книга похожа на первое «Философическое письмо» Чаадаева. Письмо, если его внимательно читать, тоже простенькое и неглубо­кое, но оно сформулировало важнейшие темы будущей русской мысли. Может быть, и значение «Вех» в том, что им удалось поставить важнейшие темы, которые тогда были актуальны. Профессор Шлегель вспомнил сборник «Иного не дано». Думаю, что он тоже был не очень глубок. Но его авторы как-то вовремя, именно тогда, когда общество этого ждало, сказали важные вещи.

Авторы «Вех» пребывали в глубоком пессимизме. Они были страшно расстроены тем, что первая российская революция как-то не так сложилась. Струве вообще за­болел на полгода, когда революция закончилась так, как закончилась в 1907 г. А мне через 100 лет кажется, что они глубоко заблуждались и не поняли, что та революция окончилась удачно, насколько вообще могут быть революции удачными. Через много десятилетий кадет Маклаков напишет в Париже: очень важно, что был заключен ком­промисс. Не победила ни одна из сторон, а был достигнут компромисс между властью и обществом, который воплотился в конституции 1906 г., в столыпинских реформах. Кстати, выступление Столыпина 6 марта 1907 г. в Думе куда либеральнее, чем, напри-

мер, статья Кистяковского в «Вехах», и гораздо более привязано к жизни, поскольку премьер был человеком практическим. Да, конечно, народ во время революции показал себя не лучшим образом, так же, как самодержавие и интеллигенция. Но в революциях все себя показывают плохо. Важно, что Россия двинулась вперед, и если бы не было Первой мировой, то вполне возможно, что история ее была бы иной.

Читая «Вехи», мы имеем в виду, что прогнозы их авторов во многом сбылись в 1917 г. Но это было не обязательно! В то время в России писалось много гораздо более серьезного и глубокого. Но «Вехам» суждена была неожиданная историческая удача. Профессор Шлегель поставил ее в европейский контекст и говорил о самокритике. Должен заметить, что русские мыслители только и делают, что занимаются самокрити­кой. Почитайте Герцена, Чаадаева. В этом смысле «Вехи» - это просто еще один опыт самокритики. Более того, мне кажется, что претензии, которые «Вехи» предъявили тогдашней интеллигенции, несколько чрезмерны. Интеллигенция тогда делала очень много доброго, хорошего. Было несколько групп сумасшедших, но большая часть это­го слоя была включена в жизнь и работала, особенно в тот период, который начался после 1907 г. и трагически закончился в 1917-м. Я не уверен, что сегодня «Вехи» абсолютно актуальны. Более того, «Вехи» могут быть в каком-то смысле опасны. Для идеологов типа Солженицына они могут быть основой борьбы с нашими плюралиста­ми, либералами.

«Вехи» состоят из нескольких частей. В сборнике есть религиозно-философская часть, которая многих привлекает. Мне же представляется, что русская религиозная философия не очень высокого качества. Есть в книге либерально-правовые тексты, прежде всего, очень сильно написанная статья Кистяковского. Но ведь и в ней нет ни­чего нового. Тем не менее, «Вехи» навсегда останутся в русском культурном сознании, как останется и интеллигенция. И, конечно, эту книгу надо читать и изучать.

Б.Ф. Славин. Столетие сборника «Вехи» отмечается необычайно широко: «круглые столы», научные конференции, обилие публикаций в журналах и газетах. Невольно возникает вопрос, почему так много внимания этой небольшой и, скажу прямо, далеко неоднозначной книге? Думаю, это происходит потому, что совпало по своему социаль­но-политическому содержанию время начала двух веков: XX и XXI-го. Это типичное межреволюционное время. В начале прошлого века оно было связано с реакцией об­щества на революцию 1905 г., сегодня - с концом «революции» 1990-х гг. и крушением политики либерального фундаментализма, породившей глобальный экономический кризис. История идет по спирали. Как мы видим, спустя 100 лет общественность сно­ва заговорила о Марксе, о социальных потрясениях и социализме.

«Вехи» нередко считают своеобразным Манифестом всей русской интеллиген­ции. На мой взгляд, это ошибочное мнение: интеллигенция в России никогда не была единой. «Вехи» - есть идейное проявление лишь одной ее части, при этом части, на­пуганной первой народной революцией гораздо больше, чем, например, «кровавым воскресеньем» 9 января 1905 г., устроенным последним русским царем.

Как известно, русский народ полностью проигнорировал идеи «Вех», взяв власть в Октябре 1917 года под руководством все той же «народопоклоннической» интелли­генции. В итоге многие авторы «Вех» оказались за границей. На мой взгляд, этот же­стокий урок истории современными «веховцами» до сих пор не усвоен. Почему? Глав­ная общественная функция русской интеллигенции, по моему мнению, всегда была связана с беспристрастным поиском истины, с просвещением и нравственным воспи­танием народа. Однако не все интеллигенты ее честно исполняли: одни на самом деле бескорыстно служили народу, просвещая и защищая его, другие предпочитали больше слушать власть, а при необходимости и прислуживать ей. Нам раздали «Русский жур­нал», в котором участник нашего «круглого стола» политолог Глеб Павловский в оче­редной дискуссии, посвященной «Вехам», приводит любопытный исторический факт участия дореволюционной интеллигенции в появлении «грязных политтехнологий» и использовании государственного ресурса. Он рассказывает, как известный либерал Петр Струве, напросившись на секретный прием к премьеру Столыпину, записыва­ет на промокашке тему беседы: «Организация думского большинства. Инициатива должна принадлежать правительству».

В свете этого исторического факта, у меня возникает естественный вопрос: как следует относиться к представлениям современной русской интеллигенции, которые называют Вехи «актом предельно честной самооценки русского сознания, жестом уни­кальной подлинности и глубины»? (См.: Литературная газета. 2009. № 14). Я думаю, что не являются до конца честными оценки некоторых представителей современной интеллигенции не только по отношению к «Вехам», но и по отношению, например, к Октябрьской революции, которую они считают «катастрофой XX в.», или к советской истории, которую они называют «кляксой в мировой истории», или «торжеством тота­литаризма». На мой взгляд, советское общество всегда развивалось через противоре­чия и борьбу демократических и бюрократических сил, если хотите, линий Ленина и Сталина, Хрущева и Брежнева, Горбачева и Ельцина. Раскрыть и объективно описать реальные противоречия советской истории считаю благородной задачей отечествен­ной интеллигенции, свободной от каких-либо идеологических ангажементов.

Однако вернемся к сборнику «Вехи». Жизнь показывает, что в современной России, как и 100 лет назад, полностью сохраняется и воспроизводится сугубо двой­ственное отношение к «Вехам» и «веховству». Так, по мнению историка и директора информационного агентства REGNUM Модеста Колерова, «на языке "Вех" до сих пор говорит почти вся русская политическая мысль, по ее навигации до сих пор действует русская политика, русский политический класс, традиционно состоящий из бюрокра­тии и интеллигенции». На самом деле, после провала либеральных реформ 1990-х гг. в идеологии российского государства произошла своя знаменательная «смена вех». На место прежней либеральной идеологии и ее ценностей пришла консервативная и ура-патриотическая идеология, во многом созвучная не только сборнику «Вехи», но вос­производящая в новой форме старую уваровскую триаду: «Самодержавие, Правосла­вие, Народность». Только вместо «самодержавия» у нас говорят о «великодержавии», а что касается Православия, то оно рассматривается высшей властью как одна из важнейших опор государства наряду с «суверенной демократией» и ядерным потенциалом страны.

Несмотря на пропагандистские призывы нынешней власти к национальному и соци­альному единству страны, сегодня, на мой взгляд, в ней реставрируется сугубо «Белый проект». Хочется отметить одну особенность многих российских интеллигентов: они чувствуют себя некомфортно, если отлучены от реальной государственной власти. От­сюда их частая смена убеждений, демонстративное «сжигание партбилетов» и непри­крытое тяготение к сильным мира сего, проявляющееся в организации «коллективных писем», публичных покаяниях и «принципиальных» призывах к общественности.

Я думаю, презрительное отношение веховцев к «народопоклонству» и «человеко­любию» в этом плане оказалось пророческим. Не случайно идеи «Вех» в новой России разделяются как либеральными демократами, так и сменившими их сегодня неокон­серваторами. Все они называют «экстремизмом» любое проявление оппозиционности по отношению к существующему политическому режиму. С их точки зрения, даже «русская идея» означает не свободу и справедливость, а полное подчинение русского народа власти.

Однако «сейчас доминирующий настрой в среде интеллигенции, - считает исто­рик Александр Шубин, - в пользу антивеховства: довольно стабильности, которая ведет к краху. В случае волнений интеллигенция будет аплодировать возмущенным массам и помогать им, чем сможет».

С этими идеями перекликается оригинальная и искренне написанная статья Аллы Глинчиковой в «Литературной газете» под названием «Самостерилизация». В ней автор противопоставляет «живые» общества Латинской Америки «мертвому» российскому обществу с его «безвкусными особняками Подмосковья» и «нелепыми попойками в Куршавеле». Автор с болью говорит о «самостерилизации» российских граждан, которых уже с детства зомбируют низкопробные телепередачи, воспевающие культ денег и насилия. В подобном обществе «равенство - это убожество и нищета, а вот неравенство - это свобода». На мой взгляд, без ясности цели и средств борьбы с «мертвым обществом» к настоящей свободе и равенству не придешь. Вместе с тем, есть предчувствие, что социальные перемены скоро начнутся и у нас, в России. На мой взгляд, они возникнут не под влиянием инспирированных извне «цветных ре­волюций», где одни коррумпированные кланы сменяют другие. Их с неизбежностью породит беспомощность нынешнего политического класса перед нарастанием острых проблем социальной жизни, и, прежде всего, растущей бедности и социального нера­венства граждан, тотальной коррупции и бюрократизации властных структур, вновь возникшей практики невыплаты зарплаты и быстрого роста безработицы, очередного свертывания демократических свобод. Глобальный кризис сегодня обнажил все эти проблемы и никакие СМИ, никакие телешоу их не смогут ликвидировать.

А что же делает в дни кризиса наша интеллигенция? С кем она? С народом или против него? Пока вразумительного ответа нет. Одна часть ее пытается отвлечь народ от реальных проблем всевозможными развлекательными играми и «шоу», другая до­казывает, что экономические кризисы - это стихийное бедствие всего человечества и их нельзя предвидеть и предотвратить. В отличие от их либеральных учителей в Соединенных Штатах Америки, которые все-таки признали свою вину в развязы­вании кризиса, наши экономисты до сих пор ничего не поняли и ничему не научи­лись. Произойдет ли на практике такой осознанный выбор будущего России, покажет жизнь. Какое место в нем займет российская интеллигенция, будет во многом зависеть от того, захочет ли она повторить, или с порога отбросить идеи, провозглашенные 100 лет назад сборником «Вехи».

А.Г. Глинчикова. Я бы хотела ответить на три основных для меня вопроса. Первое. Что изменилось по сравнению с периодом «Вех»? Второй вопрос. Что сохранилось? И третий - что дальше? Что нас ждет по сравнению с тем, что ждало людей, писав­ших «Вехи»? Мы в лучшем положении, чем они, потому что мы знаем, что произо­шло. Начну с изменений. Позитивный момент - это проблема отношений общества и интеллигенции. Революция, как бы к ней ни относиться, была попыткой преодолеть многовековой цивилизационный раскол, который существовал в русском обществе с эпохи Петра I. Я не думаю, что можно привести хоть одно европейское государство, которое было бы расколото по цивилизационному признаку. Если рассматривать этот путь, проложенный Петром, как европеизацию, то назовите хотя бы одно европей­ское государство, которое пошло по этому пути. Так что я склонна оценивать его не как европеизацию, а как отклонение от европейского пути. Что изменилось? Мы попытались преодолеть культурный, социальный, политический раскол и обеспечить формирование общей нации в европейском понимании. Однако это преодоление в СССР происходило в такой форме, которая закрыла нашу культуру, цивилизацию от мира. Фактически мы оказались в ситуации, когда советская интеллигенция не имела возможности общаться с европейской. И сейчас произошла эта встреча. Однако, пы­таясь свести вместе шестидесятников в России и Европе, тех, кто делал там 1968 г., я убедилась, что они до сих пор не могут найти общего языка. Одна пропасть была преодолена, а другая возникла. Более того, кризис принципов социализма и комму­низма привел к тому, что мы вообще потеряли общее основание, на котором можем взаимодействовать с миром. Фактически Россия сейчас не может нащупать общую почву для диалога с остальным миром.

Что сохранилось от времени «Вех»? Сохранился патерналистский тип социаль­ной системы, который не был преодолен средствами социалистической революции. Надо сказать, что она и не ставила перед собой такой задачи. Религиозную основу патерналистской системы она заменила другим основанием. На смену религиозному принципу легитимации власти пришел идеологический. Сейчас мы стоим на доста­точно опасном пути неопатерналистского либерального типа развития. Любой патер­нализм для легитимации своей власти нуждается не в правовых, не в экономических, а в идеологических основах. Социалистическая идеология исчерпана, капиталистиче­ская - явно не может быть основой патернализма. Отсюда возрождение фундамента­лизма, привлечение церкви как института, который может легитимизировать власть. Развитие гражданского общества в России зависит от двух вещей. Первое - насколько общество сможет преодолеть тот тяжелейший моральный кризис, который нанесен ему разочарованием в принципе социализма. И второе - преодоление разрыва между интеллектуальной гражданской средой России и мира, выход нашей интеллектуальной среды из гетто.

В.Г. Арсланов. Кому принадлежат следующие слова: «Большинство людей слишком утомлено и изнурено борьбой с нуждою, чтобы собраться с силами для новой и более тяжелой борьбы с заблуждениями... Если эти несчастные люди заслуживают нашего сожаления, то мы по справедливости презираем других, которых благодетельная судь­ба освободила от ига нужды, собственный же выбор вновь поработил ей... Они осно­вали все здание своего благополучия на этих обманах»? Это «Письма об эстетическом воспитании человека» Ф. Шиллера. Для Монтеня настоящие люди - это аристократ в подлинном смысле слова и мужик. Достоевский в «Записках из мертвого дома» нари­совал поразительную картину, как отверженные люди, некоторые из которых были на­стоящими злодеями, убивавшими детей - устроили театр и играли во время праздника в этом театре, играли так, что такой талантливой и вдохновенной игры Достоевский, по его собственным словам, не всегда мог увидеть и в Петербурге.

Конечно, трагедия России заключалась в том, что этот «мертвый дом» стал госу­дарственной властью. Но этот переворот был неизбежен. Это хорошо понимал, напри­мер, Пушкин, думавший о Робеспьере на троне, который сможет заключить союз с Пугачевым. И когда такой союз совершался, Россия оживала.

С кем спорили «Вехи»? С Шиллером, с Пушкиным, с Достоевским, но говорили, что спорят только с паршивой революционной интеллигенцией. Это была большая ложь, которая стала нормой нашей интеллектуальной жизни.

Последователи «Вех» в наши дни немало усилий затратили на то, чтобы снова спу­тать карты, отождествить две непримиримо враждебные силы - союз русского Пугаче­ва с западной и русской классической культурой и союз западного обывателя с черно­сотенными идеями Запада и Востока. Кажется, что сама история в XX в. позаботилась о том, чтобы облегчить задачу «веховцам». Да, сталинизм был «темной демократией пригорода, а через то и деревни» (М. Лифшиц), да, он был последствием Октября. Да, это движение питала в том числе и энергия обитателей «Мертвого дома» - страшная уравнительная сила низов, которая бушевала в нашем отечестве многие десятилетия в XX в. Бунт беспощадный, но лишенный ли смысла?

Пиетический ужас внушила Гриневу песня пугачевских «господ генералов». Не­вольное восхищение талантливостью и силой духа несчастных острожников не давало спать после спектакля заключенных повествователю «Мертвого дома». Энергия боль­шевистской революции произвела на художников Запада такое же впечатление, как Реформация - на Дюрера и его современников, констатировал далекий от политики глава Венской школы искусствознания Макс Дворжак. А сами обитатели «Мертвого дома», что натворили они? В заметке 1955 г. М. Лифшиц писал: «1937 г. и вообще все явления этого рода - месть мелкой собственности за ее уничтожение, сила обратно­го, ирония истории. Нарождение армии голодранцев-бедуинов, способных и домну построить, и немцев разбить и всякое образованное начальство на части разобрать. Сильно подогрели мы эту уравнительную ярость, которая несколько поглощена была землей после Октября».

Сборник «Вехи» - важная страница в российской истории, истории борьбы за душу мужика. Мужик в конечном счете свой выбор сделал - не в пользу «Вех».

Г.О. Павловский. Очевидно, что мы одновременно ведем две дискуссии. Одни об­суждают, как сделаны «Вехи». Другие обсуждают их актуальность в позитивном или негативном контексте. Это нормально, но проблема в том, что мы не делаем выбора. «Вехи» действительно по-своему новаторская книга. Новаторская для русской тради­ции. Это почти уникальный в русской традиции сборник, содержащий самокритику, саморефлексию. Эта традиция не удержалась. Она крайне редко всплывала на поверх­ность и почти не связана с деятельностью властей. Интеллигенция категорически не хотела рассматривать себя и понятия, которыми она оперирует. Присутствующий здесь Валентин Толстых - один из немногих, кто противостоял этой традиции отсутствия рефлексии, например, выпустив лет 40 назад сборник «Искусство нравственное и безнравственное». Этот сборник содержал самокритику определенной ментальности советской интеллигенции, разумеется, в допустимой форме. И он в большей степени может быть признан наследником «Вех», чем сборник «Иного не дано», который был пафосной бравадой класса, уверенного, что он побеждает, подминает все под себя и идет вперед. Я сам был его участником и помню состояние тогда. Оно прямо противо­положно состоянию саморефлексии. В этом смысле «Иного не дано» превратилось в некоторое клеймо недопустимого для интеллигенции состояния сознания.

Я бы хотел напомнить некоторые вещи. Барак Обама отметил столетие «Вех». Именно в тот самый день, когда 100 лет назад выносили и раскладывали в магази­нах этот сборник, он в беседе с американскими банкирами сказал: «Господа, только я ограждаю вас от человека с вилами». Причем, именно «человека с вилами», кото­рый редко встречается на Уолл-стрит. Это очень народное представление об угрозе. Можно напомнить и о цитате из Бухарина. Он сказал довольно глумливое «спасибо» буржуазной интеллигенции, которая «оказалась так глупа, чтобы подрывать царизм в разгар Мировой Войны». Статья его вообще-то не об этом. Он признает, что не одни большевики добились того, чего добились, но им и помогали. В частности, и бур­жуазная интеллигенция. Имел ли он в виду интеллигенцию в нашем смысле слова? Конечно, нет. Кого он имел в виду? Людей типа Милюкова, думцев. Людей, которых тогда называли интеллигенцией. И, кстати, тогда и в голову никому бы не пришло на­зывать Победоносцева или Достоевского интеллигентом. Это были люди, отлученные от интеллигенции. Графа Витте так назвать - это просто потерять репутацию. Теперь для нас этого не существует. Эта граница была взломана - и не «Вехами», а человеком, которого интеллигенция справедливо ненавидит до сих пор. Это был Сталин. Произо­шло это в конце 1930-х гг., практически в дни большого террора, когда интеллиген­ция была канонизирована в качестве одного из классов общества. Более того, Сталин сказал: «Мы добьемся того, чтобы и рабочие, и крестьяне растворились в советской интеллигенции». Так что интеллигенцией назывались очень разные явления. И мы должны быть благодарны тем, кто проблематизировал это понятие в «Вехах».

Я очень не любил в юности эту книгу. Мне как «левому» она была неприятна. Неприятен был ее язык. Но в советской традиции «Вехи» существовали. Советская традиция любила напоминать критику «Вех». И «Вехи» были полупризнанной книгой. Я не уверен, что у нас нарастает новый поиск, о котором говорил профессор Шлегель. Но такие разговоры могут исправить то, против чего выступал господин Арсланов. Речь об аморальной дедраматизации прошлого, когда стираются и исчезают и пробле­ма интеллигенции, и проблема ее потери, и взаимные обвинения, которые теперь ста­ли нормальными для нашего образованного слоя. Это то состояние, против которого выступали «Вехи». И против него выступала демократическая интеллигенция времен первой революции. Здесь они были едины. Они выступали против разных форм порчи общественных дебатов путем распространения клише, кличек, якобы самоочевидных вещей. Никаких самоочевидных вещей в социальной реальности нет. Они все - пред­мет политической борьбы. С этим бы согласились и Струве, и Ленин.

Д.В. Драгунский. В юности «Вехи» казались мне скучной книгой. Я не совсем пони­мал, о чем там идет речь. Тем более, книжка, которую так ругал Ленин... Я понял, что эта компания дерущихся не очень меня заинтересует. Но, естественно, все проходит -и я прочитал «Вехи» уже в холодном возрасте. Конечно, рефлексия интеллигенции - важнейшая вещь. Сословная рефлексия - это вообще очень полезно. Академик Пиво­варов сказал, что и «Вехи», и Чаадаев - это вещи простенькие и неглубокие. Может быть, книга этим и ценна? Есть такие не очень глубокие и вроде бы элементарные вещи, которые являются прекрасным инструментом для исследования. Сама по себе философская глубина не является ни похвалой, ни упреком. Элементарность рассуж­дения тоже может быть очень полезной. И некоторые простые противопоставления, которые даны в «Вехах», может быть, гораздо продуктивнее, чем очень семантически богатое философское умствование.

Я хочу вернуться к вопросу, который остается вечно актуальной проблемой. А именно - к фразе из статьи Гершензона про народную ненависть. Я убежден, что эта фраза толкуется совершенно неверно, хотя Гершензон, может быть, и произносил ее от души. Мне кажется, что народу до интеллигенции дела не было. Ему было дело «до своего брата кулака, жандарма, урядника, воинского начальника, до лавочника». До тысячи людей, которые с этим народом находились в постоянном социальном диалоге. Никакого дела до Гершензона ему не было. Свои несчастья народ никоим образом не связывал с деятельностью Гершензона и ему подобных. Как и сейчас. Люди связывают свои несчастья с теми, кто им эти несчастья приносит здесь и сейчас. И правильно, потому что вины Гершензона в революции столько же, сколько вины Бирона. О чем же идет речь? Это проекция. Никакой народной ярости по отношению к интеллигенции не было. Был страх интеллигенции перед народом, перед погромами, перед эксцессами, жестокостью. Перед стихией крестьянского восстания, которая была описана Горьким через много лет в статье «О русском крестьянстве» 1922 г., где Горький написал, что «скоро вымрут эти тупые, тяжелые люди русских деревень».

Однако проблема интеллигенции и народа по-прежнему очень важна. Кормер го­ворит примерно то же, что и веховцы: «Интеллигенты - отщепенцы, они чужды своей земле, своему народу и своей государственной власти». Но что здесь значит «свой»? Свое - это то, чем я могу владеть, пользоваться и распоряжаться. «Своя земля» - это странная метафора. Может быть, «своя страна»? Но почему «своя»? Ведь всегда по­лучалось, что это страна распоряжалась, владела и пользовалась человеком, а не он ею. А «свой народ» - это еще непонятнее. «My people» - так обычно монарх говорит народу. Так какое отношение этот монархический протокол имеет к жизни? То же са­мое касается и государственной власти. Почему эта сплоченная группа господ или товарищей, которая преследует свои личные сословно-корпоративные цели, мало по­нятные остальному народу, «своя»? Это какая-то странная психологическая инверсия. Тот, которым обладают, фантазирует о том, что он обладает. Мой король, мой генерал, мой убийца, мой палач, мой хозяин, мой помещик, мой насильник.

Мне кажется, что русский интеллигент, советский или российский, - это и есть лицо России. Лицо пейзажное, лицо народное, лицо властное - все равно вышли из-под пера и кисти интеллигенции. Другой страны, другого пейзажа, другого народа и другой власти, кроме той, которая вышла из интеллигентского дискурса, просто не существует. Когда народ, осознающий себя, и власть, осознающая себя и свои обя­зательства по отношению к народу, - это уже интеллигенция. И когда говорят, что русско-советская интеллигенция чужда народу и власти, то не больше, чем власть и народ чужды друг другу и сами себе. Потому что народ, который упорствует в своем исконном убожестве, разве не показывает свое самоотчуждение? А власть, которая занята межклановыми стычками и с огромным трудом только в последние годы на­училась воспроизводить самое себя, тоже является показателем государственного самоотчуждения.

Поэтому мне кажется, что отчуждение интеллигенции от народа и власти - это симптом давнего вялотекущего кризиса, который и был замечен и отрефлексирован в «Вехах». Это, наверное, и есть глубокий позитивный результат «Вех».

И.В. Сабенникова. Мы рассматриваем сборник «Вехи», однако нужно помнить, что данный труд был только началом дискуссии, которая продолжалась весь XX в. Мето дологически интересно сопоставить три сборника, фиксирующих основные стадии (вехи) революционного процесса в России. Первый - «Вехи» (1909) - показал саму проблему, предложил своеобразный прогноз развития, второй - «De profundis» (1918) констатировал распад государства в результате революции, дал анализ революции и ее причин, третий - «Смена Вех» (1921) попытался найти выход из сложившейся ситуа­ции, а также отразил состояние эмиграции.

Авторы «Вех» ставят три основных вопроса: интеллигенция и государство, интел­лигенция и народ, интеллигенция и революция. Попытка разобраться в этих вопро­сах была попыткой предотвратить новый социально-политический кризис и самого государства как такового. Сборник «De profundis» продолжал линию «Вех», подводя итоги революции. Состав авторов был несколько расширен. Сборник был напечатан в 1918 г., когда столицу захлестнула первая волна большевистского террора, и поэтому не поступил в продажу. Лишь в 1921 г. рабочие типографии Кушнерева, где набирался и хранился тираж сборника, выпустили его «в свет» под новым, упрощенным назва­нием - «Из глубины».

Если между «Вехами» и сборником «De profundis» прослеживается идейная пре­емственность, что выразилось и в сквозной теме этих сборников - русская интелли­генция и революция - и в повторяющемся составе авторов, то «Смена Вех» может рассматриваться как предложение альтернативной «Вехам» концепции. Сборники ока­зываются полярными не только из-за эволюции взглядов нового поколения (авторами «Смены вех» стали молодые русские интеллектуалы - Ю.В. Ключников, Н.В. Устрялов, С.С. Лукьянов, А.В. Бобрищев-Пушкин, С.С. Чахотин, Ю.Н. Потехин), но в боль­шей степени благодаря качественным изменением самого человека, прошедшего через революцию, гражданскую войну и эмиграцию. Почти одновременно в Праге и Софии летом 1921 г. вышли программные сборники, своего рода манифесты двух «послере­волюционных» течений русской эмиграции: «Смена вех» и «Исход к востоку, предчув­ствия и свершения». Последовавшая затем дискуссия показала раскол интеллигенции по вопросу об отношении к государству, или (в последнем случае) - к Советскому государству: способно ли оно эволюционировать в направлении демократии и мож­но ли с ним сотрудничать. Правы, в конечном счете, оказались именно либеральные авторы «Вех», а не их сменовеховские критики. Либеральная мысль констатировала, что: 1. Советская Россия - особый тоталитарный тип государства, неспособный к изменениям; 2. Это государство обречено исторически, т.к. не содержит внутренних стимулов развития; 3. Главной проблемой интеллигенции является не восстановление авторитарного государства, а возрождение тех демократических ценностей и идеалов, которые были им разрушены. Это, в сущности, современная проблема.

В этом контексте напомним центральные положения сборника «Вехи», сохранив­шие актуальность. Взаимоотношениям русской интеллигенции и государства были в значительной степени посвящены две статьи П.Б. Струве и Б.А. Кистяковского. Интеллигенция - это специфический фактор русского политического развития. Ее историческое значение определяется прежде всего отношением к государству, как в его идеальном, так и в реальном воплощении. Отрицая государство и борясь с ним как с абстрактным злом, интеллигенция отрицает его конструктивное значение для формирования гражданского общества. Именно в противодействии государству ин­теллигенции Струве видит причину революции 1905 г. Правовая ограниченность рус­ской интеллигенции проявилась даже в том, что ее идейные вожди не могли дать пра­вового выражения своим идеалам - демократизму или социализму. Свидетельством тому оказалось и непонимание правотворческого процесса русской интеллигенцией в революционные годы.

Другой сквозной темой сборника стала тема «интеллигенция и народ». По мне­нию авторов «Вех», интеллигенция, посвятившая себя до революции одной главной цели - борьбе за счастье народа, - оказалась непонятой этим народом. Путь, которым шла интеллигенция прежде, оказался тупиковым, а попытка реализовать свой идеал не могла не привести к насилию. Жертвенность интеллигенции не была принята, русский

народ во время революции отказался от духовной опеки интеллигенции и предпочел действовать сам, причем так, как подсказывала ему его накопившаяся ненависть и неопределенная жажда лучшего. Имея такой опыт революции, Струве констатировал ответственность самого народа за свои действия. «Когда интеллигент размышлял о своем долге перед народом, он никогда не додумывался до того, что выражающаяся вначале долга идея личной ответственности должна быть адресована не только к нему, интеллигенту, но и к народу». Третья тема сборника - интеллигенция и революция. Интеллигенция всей своей предшествующей деятельностью подготавливала рево­люцию, которой она была смята. Поэтому революция не оправдывает тех жертв со стороны интеллигенции, которые были ею принесены. Революция ведет лишь к раз­очарованию интеллигенции и неспособности ее к дальнейшей работе в области нере­волюционного пути развития государства.

Сопоставление трех сборников показывает, как развивалась русская либеральная концепция, прошедшая три стадии развития: канун революции, анализ революции, характеристика нового режима и предложение бонапартистской альтернативы комму­низму.

В.Н. Шевченко. Конечно, ответ на вопрос, почему «Вехи» сегодня так актуальны, кому выгодна актуализация веховских предостережений, последует сам собой, как только мы определим, против чего так яростно боролись авторы «Вех». Сборник направлен против участия интеллигенции в политике. Комментируя «Вехи», некто И. Бикерман сказал 100 лет назад предельно точно: «Все обличения авторов "Вех" сведутся к одному: великий грех русского интеллигента в том, что он продал душу свою политике».

Почему следует всячески осуждать стремление интеллигенции во власть? И по­том, при всей понятной нелюбви к власти, чума она что ли?

Я против предельно расширительной трактовки интеллигенции, как слоя умных и образованных людей. Такая трактовка радикально смещает фокус дискуссии, потому что вместо интеллигенции и тогда, и сегодня в обществе оказывается в наличии одна «образованщина» - люди с профессией и с очень ограниченным кругозором. Тогда понятен негодующий пафос А.Н. Бердяева в «Вехах», который со своей философской «высоты» бесцеремонно упрекает интеллигенцию в отсутствии у нее глубины пости­жения философских книжек. Критика самодержавной власти у Бердяева содержится всего в одной строчке, вся остальная статья - критика без всякого снисхождения тех, кто добивается, как сказали бы сегодня, новой архитектуры политического простран­ства. Не разобрались, не прочитали великих философов, а вот лезут в политику эти образованцы-оборванцы. Но дело, конечно, не в высшем образовании, не в хороших манерах или в заботливом отношении к окружающим людям.

Основу гражданского отношения к жизни составляет чувство собственного до­стоинства и совесть, которые не позволяют мириться с унижениями и оскорблениями себя и других. Интеллигент как таковой есть совестливый, порядочный человек. Но интеллигенция не есть слой интеллигентных людей с незапятнанной индивидуальной совестью. Интеллигенция, как социально-нравственное явление, есть публичная со­весть общества. Это не профессия. Интеллигенция как социальный слой складывается из отдельных лиц, начинающих считать себя гражданами государства, и пытающих­ся реализовать свои личные потребности участия в публичной, политической сфере жизни, однако при отсутствии легальных для этого возможностей, сколько-нибудь действенных институтов гражданского общества.

В дореволюционной России интеллигенция сложилась и получила признание именно как эрзац, заместитель гражданского общества. Этим сказано главное. Поэто­му гражданин в России - это человек, настроенный если не враждебно, то, по крайней мере, остро критически к власти, городскому обывателю с его мещанской психологией, к культу аполитичности и сервильности. Одним словом, это «критически мыслящая личность». Таков реальный смысл понятия русская интеллигенция.

Но, прежде всего, интеллигенция берет на себя ответственность и смелость гово­рить любой власти, как она понимает правду о том, к каким последствиям ведут ее указы и законы, проводимые в жизнь реформы, ее отношение к человеку-работнику.

То, за что сражаются интеллигенты во все времена в России, это борьба за закон­ное признание различных способов и путей участия отдельных граждан или органи­зованных групп граждан в политической жизни. Как только появляются институты гражданского общества и они начинают более менее нормально функционировать, можно сказать: «Прощай, интеллигенция!». Значимость ее активной деятельности резко падает. Интеллигенция растворяется, уходит в партии, в свою профессиональ­ную деятельность, превращается в интеллектуальную элиту и т.д.

Так почему же позитивное отношение к активной политической жизни у авторов сборника напрочь отсутствует? «Для русской интеллигенции, - пишет С.Н. Булгаков, -предстоит медленный и трудный путь перевоспитания личности. Россия нуждается в новых деятелях на всех поприщах жизни: Государственной - для осуществления "ре­форм", экономической - для поднятия народного хозяйства, культурной - для работы на пользу русского просвещения, церковной - для поднятия сил учащей церкви, ее клира и иерархии». Именно этот призыв к нравственному самосовершенствованию и возмутил тогда все российское общество. Против «Вех» выступили не только револю­ционеры. Были возмущены и либеральные круги, даже умерено либеральные интелли­генты. Очень странно, что высший критерий интеллигентности - гражданственность как-то не увязывается в дискуссиях с гражданской активностью и социальной ответ­ственностью интеллигенции.

«Вехи» заложили традицию резко отрицательного отношения к интеллигенции, пришедшей во власть. В 1915 г. В.В. Розанов записал в дневнике: «Пока не передавят интеллигенцию - России нельзя жить. Ее надо просто передавить. Убить». В конце XX в. известный философ В. Гиренок был столь же резок: «В 1917 г. к власти пришли левые интеллигенты. В 1991 г. их сменили правые интеллигенты. И те, и другие вызы­вают омерзение». В наиболее полном виде обвинительное заключение интеллигенции сформулировал В.В. Сапов в предисловии к изданию «Вехи: pro et contra»: «60 млн. погибших и замученных за все годы советской власти - такой приблизительно будет цена неуслышанного пророчества "Вех". Приблизительно, поскольку разрушение культуры, нравственное одичание народа, потери от нереализованных потенциальных возможностей - все это не поддается точному учету». Не буду вступать в полемику по поводу 60 млн. погибших или замученных, а также нравственного одичания народа при советской власти, тут все предельно ясно. Конечно же, сегодняшнее нравственное одичание российского народа - это все цветочки по сравнению с тем одичанием совет­ского народа, от которого страна никак не может избавиться последние двадцать лет.

Как не было у нас гражданского общества 100 лет назад, так нет его и сегодня. Ка­залось бы, надо и сегодня бороться за него, что делают некоторые, главным образом, правозащитные организации, но это капля в море. Но российская власть во всех ее обличиях не любила и не любит непредсказуемость, самостоятельность в поведении интеллигенции, не любит ее независимого характера. И потому пытается ее либо вы­ставить на посмешище, либо построить в колонны.

Нынешняя постсоветская власть, особенно в 1990-е гг., неоднократно пыталась это сделать. В декабре 1997 г. состоялся первый учредительный съезд общероссий­ского общественного движения «Конгресс интеллигенции Российской Федерации». После конгресса прошло 11 лет, но что-то ничего не слышно про деятельность этого общественного движения, хотя и были созданы областные и региональные конгрессы интеллигенции, которые занялись главным образом просветительской деятельностью. А один московский политолог в верноподданническом порыве сказал на этом учреди­тельном съезде чудовищные слова: «Интеллигенция - это совесть власти».

Интеллигенция во власти в конце 1980 - начале 1990-х гг. - это миф, который использовался тогда для прикрытия расхищения бывшей партгосноменклатурой ог­ромной государственной собственности. Биографии подавляющей части новых поли-

тиков, как и «новых русских» - это биографии бывших номенклатурных работников разного ранга.

Но если вся политика под присмотром, тогда, кажется, в чем-то правы «Вехи». Не ходите, порядочные и образованные люди, в политику, не достойное это для вас заня­тие. Занимайтесь нравственным самосовершенствованием. Это хороший и дельный совет. Только почему-то власть говорит то же самое. Какое странное совпадение!

Вопреки благим намерениям, страна перешла в 1990-е гг. сразу от советского идеологического общества к массовому обществу с его порождением - человеком манипулятивным. На Западе, напротив, фаза становления гражданского общества была длительной, и приход массового общества не отменил гражданского. Можно ли привить нашей массовке, которая ничего не хочет, кроме того, чтобы потреблять и по­треблять, развитые гражданские чувства и гражданскую ответственность? В условиях тотального господства нынешних СМИ, кажется, нет. Простой пример. В мае 1999 г. А.И. Солженицын, выступая на общем собрании Российской академии наук, посвя­щенном 275-летию со дня ее основания, сказал, что трудно говорить об утешительном прогнозе для России. «Сегодня мы живем, - сказал он, - в условиях уникального в человеческой истории пиратского государства под демократическим флагом». Разве это не настоящий гражданский поступок писателя с мировым именем? Члены прави­тельства, сидевшие в президиуме, кисло аплодировали. Речь Солженицына была опуб­ликована только «Независимой газетой». Общество совершенно не «заметило» этого выступления. Никакой полемики, никаких откликов. Речь была предана забвению.

Цель авторов сборника «Вехи», которая лишь время от времени проявляет себя на поверхности текста, - добиться отречения российского общества от всего, что связано с идеей социализма, предать ее публичной порке, как опасное и неумное увлечение. Развенчать интеллигенцию - значит покончить именно с европейским социализмом, со всеми проявлениями его на русской почве, а заодно и с разными формами русского социализма. По словам П.Б. Струве, «для духовного развития Запада нет в настоя­щую эпоху процесса более знаменательного и чреватого последствиями, чем кризис и разложение социализма». Так что и сегодняшней нашей левой интеллигенции надо уняться: за 100 лет социализм, если верить Струве, так разложился в Европе, что сего­дня от него не осталось и следа. Как бы не так.

Нынешняя власть постоянно говорит, что новая Россия желает подружиться с Европой, что у нас общие европейские ценности. Но эти ценности включают в себя не только либеральные, но и социалистические идеи. Знает ли власть, что в половине стран Европы социал-демократы, социалисты находятся у власти, что, несмотря на все проблемы, в Западной Европе создано социальное государство и что оно из государ­ства всеобщего благосостояния трансформируется сегодня в государство, делающее огромные инвестиции в человеческий капитал?

Не следует преувеличивать роль интеллигенции в российской истории. Не она де­лает революции. Все, что она хочет, т.е. та ее часть, которая интересуется политикой и желает участвовать в политических дебатах, - это быть выслушанной властью. Но вот этого власть как раз и не может себе позволить. Власть добровольно, кажется, никогда еще в русской истории не отдавала ни частички своего безраздельного самовластно­го господства. Сама власть ставит интеллигента в ситуацию, лишенную компромис­са - либо покаяние за «социалистические» шалости, либо борьба за право участия в публичной политике без унизительной проверки на лояльность - нет, не Родине, не Отечеству, а власти.

В.И. Толстых. Выступавшие по-разному оценивали книгу «Вехи», ставшую истори­ческим документом: одни с интонацией восторженности, другие весьма скептически. По-своему оба подхода и обе оценки являются справедливыми. Я бы заметил и отметил своего рода парадокс «Вех» и веховцев, некое странное обаяние и притягательность этой небольшой книжки, каждый раз, с очередным юбилеем или каким-либо важным переломным событием, привлекающей к себе общественное внимание.

В марте 1999 г. мы в клубе «Свободное слово», в связи с 90-летием «Вех», це­лое заседание обсуждали «пути-перепутья российской интеллигенции». И пришли к печальному выводу насчет способности наших интеллектуалов видеть, понимать и предвидеть ход исторического развития. Вместо того, чтобы оппонировать власти, что является предназначением и святой обязанностью интеллигенции, ею овладевает «бес разрушения» (А.И. Герцен), и она начинает навязывать свою «интеллигентскую правду», однако, не беря на себя ответственность за последствия. Это произошло и подтвердилось дважды - в феврале и октябре 1917 г., а затем - в августе и декабре 1991 г. Я имею в виду не содержание того, что произошло в обоих случаях - здесь ве­ховцы ничего не предугадали и ни от чего не предостерегли, но безответственность интеллигентов за результат их призывов и действий. Главное, что сегодня лично меня в веховцах привлекает - это их решимость выступить и сказать все, что они думают и знают об обществе и той ситуации, в которой оно оказалось. Не боясь ничьих воз­ражений и упреков. Подсчитано, что более 90% всех выступлений и высказываний были «против» книги-сборника «Вехи» (и левых, и правых, и даже политически ней­тральных), в том числе многих известных и авторитетных людей. Но веховцев это не смутило и не заставило потом раскаиваться в своем поступке.

Акцентирую на этом внимание вот почему. Пять лет назад в статье «Кто был ни­кем, тот стал ничем» (Политический журнал. 2004. № 18) в полемически острой фор­ме я поставил вполне веховский вопрос о том, что современные интеллигенты и ин­теллектуалы, не сговариваясь, сговорились обходить отныне стороной и не обсуждать наиболее важные, стратегические, «судьбоносные» проблемы российского развития. А именно: какой капитализм мы строим и уже возвели на месте «казарменного социа­лизма»; какого типа рыночную экономику и форму демократического жизнеустройства создали; какие абсолюты и постулаты характеризуют нашу нынешнюю общественную мораль (и есть ли таковая теперь у нас вообще?), и какая моральная практика обще­ства питает личную нравственность человека, определяет нравы и духовный климат российского социума. Наивно ждал ответа, или хотя бы возмущенного отклика. А вот веховцы однажды собрались и высказали все, чем они в тот момент были озабочены и возмущены и считали необходимым сделать предметом общественного внимания. И своей цели добились, вызвав активную реакцию общественного мнения тогда, заста­вив и нас, спустя целое столетие, обсуждать выдвинутые ими идеи и претензии.

Мне представляется, что подобный подход и способ действий целесообразен и перспективен в оценке достижений власти и интеллигенции, как в прошлом (далеком и недавнем), так и в настоящее время. Мы и сегодня расходимся в понимании и тол­ковании веховской традиции, которая, кстати, не сводится ни к взаимоотношениям власти и интеллигенции, ни к спору о роли народа и личности в истории.

Б.С. Долгий. Немного о функции «Вех» и о том, почему они и «Иного не дано» -это книги, которые бессмысленно сравнивать. «Иного не дано» возникло на некоем фронтире общественной волны. Оно должно было стать прорывом в смысле смелости активно звучавших на кухнях высказываний. «Вехи» же в этом смысле - абсолютно противоположное явление. Они возникли как противостояние интеллектуальной вол­не. Поэтому сравнивать их странно. Если уж говорить о новейшей истории, то, скорее, попыткой создать аналог «Вех» можно счесть многотомник «Иное» под редакцией Глеба Павловского.

В чем смысл этой функции? В том, чтобы противостоять некоторой принятой в обществе схеме раскола, когда, с одной стороны, интеллигенция говорит: «Мы знаем народ, мы за него боремся», а с другой стороны, государство говорит: «Нет, это мы знаем народ и это мы действуем так, чтобы его жизнь улучшилась». «Вехи» попы­тались это противоречие снять и дать существенно иные ответы на стоявшие тогда вопросы. Естественно, ответы получились односторонние. Это - не исследование из области социальных наук, не портрет интеллигенции того времени. Это то, что назы­вается «обратным общим местом». Попытка «Вех» была очень полезной в том смысле, что задала пространство дискуссии, в котором можно было самоопределяться.

Принципиальная особенность «Вех» по сравнению с попытками критики интел­лигенции, имевшими место до и после них (например, публицистикой Солженицы­на) - авторы, декларируя свой отход от наиболее популярных у интеллигенции догм, не становятся ренегатами своего «слоя», они остаются интеллигентами и даже либера­лами (дальнейшее смещение Струве в консервативный радикализм происходило уже заметно позже).

Из деконструкции «веховцами» слепого «народничества» интеллигенции важно извлечь еще один полезный урок, о котором начал говорить Павловский. Это - необ­ходимость вкуса к изучению социальной реальности. Вместо инструменталистского оперирования лозунгами о народе важно разобраться, как же устроен этот самый на­род, как и почему работает государственная власть. Сами «Вехи» в этом смысле ни­какого прорыва не обозначили, но опять-таки они спровоцировали ситуацию, которая могла бы ему способствовать.

«Вехи», как мы видим, провоцируют и разговор о том, что же такое интеллиген­ция. Кажется продуктивным рассматривать это понятие скорее как идеальный тип, попробовать сконструировать его параметры и разобраться, в какой степени можно го­ворить о наличии черт этого типа в реальных социальных группах. Одним из призна­ков этого идеального типа является характерная для него система ценностей, транс­формировавшаяся со временем. Недостаточно констатировать «забвение» ценности равенства. Важно понять, в какой степени вообще оно когда-либо присутствовало как таковое или оно скорее скрывало за собой ценность справедливости, проявлявшейся в тех условиях в том числе в виде большего тяготения к выравниванию. Если это предположение верно, то это объяснило бы, как в других условиях - декларируемого и в некоторых рамках реализуемого равенства (или точнее - уравниловки), эта же ценность справедливости обращается в желание восстановить неравенство.

К. Шлегель. Мне было очень интересно. В определенном смысле я остаюсь на той точке зрения, что «Вехи» не дают рецептов решения проблем. Их ценность в том, что они создали пространство для их обсуждения. Но они требуют от нас, чтобы мы сами эти проблемы решали. Второе. Я бы очень хотел, чтобы российский дискурс включился в общеевропейский. Жаль, что эти две линии - размышлений российских интеллигентов и западных, так редко пересекались. В эмиграции беженцы-интелли­генты из России почти не встречались с беженцами из других стран, например, из фа­шистской Германии. Было бы очень важно соединить эти два течения беженцев XX в. и воссоздать их мысли о том, что произошло в век тоталитаризма. Русские и немцы жили в одних и тех же местах: сначала в Париже, потом - в Гарварде или Нью-Йорке. Но они нигде не встречались и не разговаривали о том, что испытали.

А.К. Сорокин. Мне кажется, что «Вехи» вольно или невольно сыграли роль интел­лектуальной провокации, что, на мой взгляд, характеризует их скорее положительно. В этом и заключается их актуальность для сегодняшнего дня. Такая попытка должна была бы быть предпринята и сегодня. Вертикаль, свидетелями которой мы являемся во всех сферах жизни, нас ни во что хорошее не заведет. На этой оптимистической ноте, а она действительно оптимистическая, мы закончим.