Розановская энциклопедия

Материалы обсуждения "Розановской энциклопедии" в Доме А.Ф. Лосева 7 апреля 2009 года на страницах "Литературоведческого журнала" (№26, 2010).

МАТЕРИАЛЫ ОБСУЖДЕНИЯ

«РОЗАНОВСКОЙ ЭНЦИКЛОПЕДИИ»

В ДОМЕ А.Ф. ЛОСЕВА 7 АПРЕЛЯ

ВЫСТУПЛЕНИЯ:

В.В. Ильина (директор Дома А.Ф. Лосева): Разрешите поздравить вас с этим замечательным праздником, который мы отмечаем! Я думаю, что сегодня с утра каждому из нас удалось помолиться и удалось насладиться этим замечательным днем, который нам послал Господь! И так совпало, что сегодня, в праздничный день -у нас еще есть праздник, - праздник, который многие из нас так долго ждали! Это - презентация Розановской энциклопедии. Мало кто из больших авторов может похвастаться тем, что есть такая энциклопедия! И Василию Васильевичу Розанову в этом смысле очень сильно повезло. От души поздравляю создателей этой энциклопедии, прежде всего - Александра Николаевича Николюкина! Этот гигантский труд, который был проделан, конечно, не одним днем, не одним человеком он мог быть выполнен, я думаю, будут изучать многие и многие десятки, и сотни, и тысячи исследовате­лей. Эта энциклопедия будет полезна не только людям, которые глубоко интересуются творчеством Василия Васильевича Розанова, но и тем людям, которым интересно время, в которое жил Василий Васильевич Розанов, тот обширный круг людей, с которым был связан Василий Васильевич. Только перечисление тех имен, кото­рые приведены в этой энциклопедии, приводит в трепет! Ты видишь всю культуру начала XX века! Фактически этот человек открывает окно в мир русской культуры и показывает, что те спо­ры, которые сейчас ведутся насчет того, что «была русская фило­софия», «не было русской философии»; «была русская культура», «нет русской культуры», и так далее, и так далее, - этот труд, по-моему, ставит точку во всех этих досужих размышлениях. Мне  приятно, что эта энциклопедия представляется в Доме Лосева! Мы не первый год встречаем здесь создателей «Энтелехии». Нам очень приятно, что это — наши друзья, и все люди, которые сегодня пришли, - это люди неравнодушные, люди, которым дорог этот труд, и которым есть что сказать друг другу. Я передаю слово Александру Николаевичу, и он дальше уже будет вести вечер. Я вас поздравляю с таким замечательным изданием и этим празд­ником! (Бурные аплодисменты).

А.Н. Николюкин: Я благодарю директора Дома Лосева Валентину Васильевну Ильину за открытие нашего обсуждения и, поскольку сегодня день Благовещения, прошу прежде всего предоставить слово настоятелю Ново-Алексеевского монастыря отцу Артемию [протоиерею Артемию Владимирову, настоятелю храма Всех Свя­тых в Красном Селе]. И, прежде всего, я хочу сказать, что мы это наше сегодняшнее обсуждение собираемся напечатать в «Литера­туроведческом журнале» и ведем диктофонную запись.

Протоиерей Артемий (Владимиров): Благодарю Вас, дорогой Александр Николаевич, за предоставленную мне честь. Я первый раз, к сожалению, в Доме Алексея Федоровича Лосева, хотя его творения оказали очень большое идейное влияние на мою душу как студента университета, и, наверное, действительно, сегодняшний праздничный день, который начался как бы сумрачно, а затем раз­решился явлением солнечных лучей, очень значителен для пред­ставления этого труда. Он уже побывал в моих руках, и я поймал себя на том, что, какую страничку ни откроешь, на какую статью ни посмотришь - от нее не оторвешься, настолько оказался глубо­ким, многогранным, объемным и даже таинственным этот труд, может быть, в соответствии с личностью Василия Васильевича, которая отличалась удивительной жизненной силой. Труд этот (я не даю ему, конечно, никакой характеристики, а только делюсь своим мимолетным, уединенным впечатлением), труд этот, с одной стороны, напоминает собою калейдоскоп, в котором каждая час­тичка, каждый осколочек привлекает внимание, а вместе с тем, как справедливо было сказано, он действительно является дверью в удивительно насыщенную, яркую, глубокую эпоху, множеством нитей связанную с каждым из нас, если мы, обретя свои корни, непреходящее. Многогранен Василий Розанов. И когда размышляешь о его трудах, часто взаимопротиворечащих, из этой книги можно понять, как часто менялись его сокровенные убеждения. Вникая в духовный портрет этого удивительного человека, в кото­ром столько граней, как в неком драгоценном камне, хочется его мастерство, его творческий метод, его интуицию сравнить с каким-нибудь древним восточным живописцем. Я думаю, что многим знакомо имя Хокусая, художника особой школы, для которого главным было созерцать действительность, вникать в ее грани, пе­реливы, изменения, не спешить поверять бумаге предмет самого наблюдения, и затем, благодаря виртуозному мастерству, отточен­ной технике, с помощью особой длинной кисточки, омоченной в мерную тушь, как бы во едино мгновение запечатлеть невыразимое, будь то полет стрекозы или движение плавное падающего листоч­ка. Давайте сравним Розанова и Гегеля. Один - писал, писал и не мог остановиться в своем творчестве, оставляя после себя километ­ры философской прозы, усвоить которую в глубине могут лишь специалисты, но которая обывателя, человека интересующегося, не может увлечь, и совсем другое дело - метод Розанова. Он оставля­ет малые заметки, штрихи, психологические наблюдения, как бы этюды, не пишет самостоятельного монументального историческо­го полотна. После него ученые-специалисты лишь разыскивают эти наброски, абрисы. Штрих-пунктиром он намечает и не разрешает, а более - ставит вопросы, метафизические подчас, но как сейчас, сто лет спустя, нам, детям великой русской культуры, завораживающе интересно собирать все эти разрозненные росчерки его руки, как интересно размышлять над едва намеченным ходом мысли, вникать в оставленные им портреты!

Буквально два дня тому назад я взял в руки прекрасную но­вую книжечку «Смертное» и, можно сказать, впервые познакомил­ся с портретом его супруги, той самой венчанной супруги, с кото­рой брак был более тайным, чем явным, но которая подарила ему его детей, и в которой он увидел «чудное мгновенье», увидел гения русской духовной красоты, раз навсегда был сражен тонкостью ее внутреннего портрета, и поделился доверчиво с читателем — как всегда, искренно, просто - тем, что легло ему на сердце. Писатель и создавал-то эту книжицу, вышедшую чуть ли не в нескольких десятках экземпляров, как нечто, предназначенное узкому кругу людей, что-то семейственное, родственное. Им водила мысль - украсть у пожирающего потока времени, которое все сваливает в Ле­ту забвения, украсть эти малые штрихи и остановить мгновение, с тем чтобы бесконечно дорогие, милые его сердцу люди остались в истории, и нужно сказать, что портреты Василия Васильевича, сде­ланные как бы по сырой штукатурке, настолько глубоко входят в сердце, что ее образ женщины удивительной внутренней праведно­сти и одновременно скромности, верности, воспетой от древнерус­ских произведений, кончая поэтическими трудами наших великих поэтов XIX века, входит в ваше сердце и остается в нем жить. От­радно, что этот сложный, иногда сам себе противоречащий чело­век, бесконечно русский и глубокий, в котором смешалось много кровей, нашел под конец жизни, нашел Того, Чей Лик ему иногда казался несветлым по, конечно, нашим собственным страстям, ибо мы видим на небе только то, что отражается в призме нашей собст­венной души, своей измученной душой принял вечный свет Вос­кресшего Христа, почему и обрел место упокоения в самом сердце России.

Мне очень отрадно, как священнику, который, с бочка-кондачка, причастен к творчеству и трудам Александра Николае­вича. В храме, где я служу, мы теперь вкушаем ежегодно Катковские Чтения, и, конечно, будем очень рады в очередной раз пригла­сить тех, кто интересуется великой публицистикой России, туда, к нам, в Красное Село. Конечно, очень отрадно, что о душе этого за­мечательного, таинственного, может быть, - не до конца разгадан­ного русского человека можно и должно молиться с полным серд­цем! Хочется верить, что он обрел вечный покой, душа его в руке Божией, а поэтому Опавшие Листья его мыслей, наблюдений для нас как будто бы наливаются свежей силой, мы, прикасаясь к этим изящным зарисовкам прошлого, вдыхаем аромат ушедшей эпохи, и этот аромат наполняет наши души, делает нас причастными той невыразимой тайне жизни, которую в течение своей краткой жизни пытался постичь этот великий русский писатель. Благодарю! (Бур­ные аплодисменты).

А.Н. Николюкин: Благодарю Вас, отец Артемий, за это интерес­ное выступление, интересный рассказ! Я-то, собственно, сам не собираюсь говорить, поскольку я пришел сюда не говорить, а слушать. Единственное, что я должен вначале заметить, - что Розанов действительно незнаем, несмотря на издание сочинений, энцикло­педии, - во многом остается загадкой, загадкой во многих отноше­ниях, и пишут о нем совершенно по-разному. Вот, после той Меж­дународной конференции к 150-летию Розанова, которая была три года назад, и материалы которой сегодня впервые стали продавать­ся, - тогда один психиатр написал статью под названием: «Апология Розанова - тревожное явление в общественной жизни». Ну и там, естественно, Розанов смешивается со «смердяковщиной», в общем, - всей той фразеологией, которая сопутствовала выходу (Уединенного» и «Опавших листьев» в либеральной прессе тех нет. Ну что ж, у каждого свое мнение. Мы же в нашей Энциклопедии одну цель преследовали: это - дать слово самому Розанову, чтобы он сказал, чтобы он прозвучал. Нас не интересовали оценки авторами тех или иных явлений, нас интересовал материал самого Розанова, — что он сам за себя говорит. Это - самое главное «сырье» нашего издания. Поэтому я, естественно, хочу поблагода­рить всех - сто десять авторов у нас было, - всех, принимавших участие, только благодаря труду которых и смогло появиться такое толстое, тяжелое - два с половиной килограмма, отмечено в Интернете, где взвешивается все, - издание! Ну и теперь, чтобы про­должить наше обсуждение, я хочу попросить выступить научного редактора этого издания, специально приехавшего по этому случаю из Петербурга, глубокоуважаемого Валерия Александровича Фа­теева.

В.А. Фатеев: Я хочу поблагодарить прежде всего организаторов этого собрания, замечательный Дом Лосева на Арбате, в центре юрода, - это очень удобно, и вообще, это показывает уважение к культуре, действительно замечательное место, и тема встречи сего­дня - исключительная! Я хочу также поблагодарить Александра Николаевича за то, что он организовал это великое дело, потому что кроме него, пожалуй, никто в современной России не способен издать труд на невероятном количестве листов, в котором было бы что-нибудь достаточно интересное. Ну и затем я должен сказать о том, что для меня это - завершение пятидесятилетнего увлечения Розановым. Думаю, что на этом оно не закончится, в основном. В шестидесятые годы мы с моим другом Юрием Архиповым от крыли Розанова вместе с другими писателями, и когда мы поехали в шестьдесят третьем году в Суздаль, мы встретили там одного ин­тересного человека. Он увидел студентов и говорит: «Ну, студенты что вы читаете?». Мы говорим: «Леонтьева и Розанова». «Да, - ска­зал он, немножко удивившись, - а я с Розановым был знаком». Вот Юрий Архипов уверяет, что это был Шульгин, - я не знаю, не уве­рен тем не менее - вот такое было начало! И мы, конечно, были очень и очень увлечены Розановым.

Когда Александр Николаевич предложил мне участвовать в собрании, вот в этой Энциклопедии, я первым делом подумал. «А как же Виктор, - Виктор Григорьевич Сукач?». Виктор сказал: «Я - одиночка, индивидуалист, - я не буду в этом участвовать». Я подумал и решил, что у меня - другой характер. Я - не одиночка, и послушание для меня - главное. И я решил участвовать, хотя я понимал, что, наверное, тяжело придется, именно потому, что ответственность ляжет на тех, кто возьмет основное бремя. И мне пришлось взять научное редактирование. Конечно, оно было не во всем научным, потому что Александр Николаевич - наш организа­тор, а организаторы, как известно, работают по плану, к сроку, и так далее. И приходилось так, что я говорю: «Вот эту статью надо переделать». Он говорит: «Переделайте!». Я говорю: «Извините, я обычно привык отдавать статьи авторам, чтобы они переписали». Он говорит: «У нас для этого нет времени!». Ну и, в общем, мое редактирование свелось к тому, что я добавлял то, что я знаю, а поскольку я просмотрел все практически статьи Розанова (но одно дело - просмотреть, а другое дело - помнить), то - надо чтобы от­дельные статьи не были явно такими поверхностными. Ну, в какой-то степени это удалось, в какой-то - нет, но были очень неприят­ные для меня моменты. Например, я писал о Пришвине много, очень ценю Пришвина, но в свое время был закрыт архив Пришви­на, а там имеется маленькая заметочка: «Розанов о Пришвине». То ли она была (то есть, дочь Розанова Татьяна Васильевна пишет, что такая статья была, и с нее начиналась карьера Пришвина), а я сомневаюсь, но тем не менее в архиве есть статья. Я до него не до­брался. А поскольку я еще и автор статьи, то мне, конечно, очень неудобно. Был замечательный такой публицист Сергей Шарапов. Есть в Питере Ольга Леонидовна Фетисенко, моя подруга. Она пи­шет изумительно, работает над собранием Леонтьева, и она, конечно имеет  переписку Розанова и Шарапова. Я этой переписки не имел, и мне, конечно, писать о ней не следовало бы, и, если бы я был Виктором Григорьевичем, я этого бы не написал. У меня — другой подход. Пусть меня поругают, но это будет лучше, чем напишут другие. Я в этом убежден, что, по крайней мере, то, что я сделал, - я старался делать, по возможности, максимально хорошо, и надеюсь, что это будет небесполезно.

Что касается самого состава энциклопедии, то мне, прежде всего, понравились статьи Алексея Ломоносова, потому что там очень богатый архивный материал. Конечно, бесценный материал – это переписка Розанова и Флоренского, это - бесценный просто материал, и он, как только эта переписка будет опубликована, приобретет характер очень важного документа русской истории, литературы и философии.

Затем я хотел бы остановиться на таких моментах: для меня совершенно очевидно, что Розанов очень противоречив. Александр Николаевич соглашается с этим, но говорит, что это - сущность шнуры Розанова, что он противоречив как таковой. А я отмечаю такую особенность: Розанов по-разному пишет в разные периоды, и таких периодов я насчитал четыре. Я - не зануда, и не такой историк догматический, который ставит эти периоды выше содержа­нии, но тем не менее Розанов, оставаясь самим собой, писал одно время за Церковь, другое время - против Церкви, за евреев, против евреев - и это очень органично сочетается в Розанове, но для меня совершенно очевидно, что это - разные периоды.

Совсем уже закончив работу над Энциклопедией, я обнаружил такую вещь, что Василий Васильевич иногда в художествен­ных целях привирает. Может быть, это сказано для нас обидно, а для Розанова - нет! Он просто художественно оформляет жизнен­ный материал. Например, в дневнике, по-моему, семьдесят восьмого года, написано, что «мой брат пошел в булочную с копейкой, ему было очень стыдно, что он на копейку должен был просить хлеба», а уже в других своих произведениях он пишет, что на копейку купил он сам. Ремизов пишет, что когда хозяйка квартиры соблазнила юного Розанова, то он с утра «пел песни». А в одном из только что вышедших томов, в статье «Puer deternus» («Вечный мальчик») написано, что хозяйка «ходила, ходила вокруг Розанова», но ничего такого не было. Я думаю, что это - как раз художественный прием, это Розанов, так сказать, par exellence, Розанов как он есть. Ну и многие другие вещи. Надо отдать должное Александру Николаевичу: если бы мы писали свое мнение о Розанове боюсь, что такой книги не было бы, потому что у нас всех абсолютно разные мнения, и.даже с тем же Александром Николаевиче! мы так спорили, что собрать мое мнение с его вместе было бы не возможно. А вот именно цитатник, и вот именно по отношению I Розанову, который говорит практически афоризмами, - это бесценно. Теперь будет столько диссертаций, что я даже боюсь, что концу этому не будет.

Ну и теперь - последнее, может быть, - конечно, что книга очень важна тем, что она работает на перспективу, она не все дае¹ о Розанове, но она захватывает всех философов и писателей, которые были связаны с Розановым, а кто не был тогда связан с Розановым — были связаны все, не было такого, кто не был бы связан < Розановым, кто не брал бы у него. Они тоже захватывают практически все, вот эти pro и contra, - а этот особенно относится к Розанову, - он обо всем говорил и «за», и «против», и эти мнения на столько глубоки и серьезны, что заставят задумываться всех Поэтому эта книга, на мой взгляд, - одно из самых крупных явлений современной литературной действительности. Большое спасибо всем, кто в этом участвовал, потому что, я думаю, корысти мало у кого было! В основном, это было желание поработать, как следу­ет. Спасибо! (Аплодисменты).

А.Н. Николюкин: Я благодарю Валерия Александровича, который действительно очень упорно, долго и успешно занимался редактированием! И действительно, то, что в этой книге нет многих, как обычно бывает в энциклопедиях, неточностей и ляпсусов (хотя может быть, какие-то, и остались) - во многом заслуга Валерия Александровича, который очень тщательно редакторски ее прочитал. Спасибо ему! Эта Энциклопедия создавалась на базе, на мате­риалах, на фондах, на газетах Института научной информации по общественным наукам Российской академии наук, и гриф этого Института стоит на этой Энциклопедии. И я хочу предоставить слово заместителю директора Института научной информации, доктору философских наук Льву Владимировичу Скворцову.

Л.В. Скворцов: Уважаемые коллеги! Я думаю, что не открою великую истину, если скажу, что выход в свет Розановской энциклопедии это одно из ключевых событий в духовной жизни, в интеллектуальной жизни нашего гуманитарного сообщества. ИНИОН РАН наряду с ИМЛИ, Институтом философии, другими ведущими научными институтами и вузами России долгие годы готовил это событие. Создание многотомного собрания сочинений Розанова, систематическое обсуждение выходящих томов, выпуск отдельных шип ею работ, проведение в 2006 году Международной конфе­ренции, посвященной жизни и творчеству Василия Васильевича Розанова, - это ступени в процессе выработки замысла и принципов Энциклопедии. Мы не можем сегодня не отметить целеустремленность, последовательность, энергию, которую проявлял и проявляет Александр Николаевич Николюкин в объединении усилий исследователей розановского наследия и организации совместной работы. Сегодня мы не можем не выразить и нашу благодарность и издательству РОССПЭН, его руководителю Андрею Константино­вичу Сорокину, за его постоянное внимание к академическим изданиям и высокий профессионализм их полиграфического исполнения.

Розановская  энциклопедия концентрирует в себе итоги масштабной деятельности, в известном смысле венчает эту деятельность. Как же нам следует оценивать эти итоги? Мы понимаем, что последнее слово будет принадлежать читателю, с его многообраз­ной, и, возможно, справедливой критикой труда. Однако сегодня представляется уместным оценить проделанную работу с точки зрения ее значения для отечественного гуманитарного знания. И здесь мне хотелось бы высказать свои предварительные заключения. Поскольку мне довелось читать рукописи Энциклопедии «от корки до корки», то я получил возможность не только оценить уникальные статьи, но и прийти к определенному общему выводу.

Исторически сложились, как известно, определенные стандартные требования к энциклопедическим изданиям. Однако в Розановской энциклопедии, с моей точки зрения, присутствует уникальный розановский дух. Розановская энциклопедия обрела свое специфическое лицо. Это достигается за счет бережного воспроизведения всех сложностей, нестандартностей взглядов Розанова на проблемы России в контексте проблем предгрозовой эпохи и развернувшейся цивилизационной катастрофы - вступления России в Первую мировую войну, а затем - и в Гражданскую войну. В Энциклопедии, с моей точки зрения, отражена интенсивная работа мысли Розанова, которая охватывает все аспекты жизни России поиск пути и средства сохранения всего ценнейшего, что было собрано за многовековую историю уникальной российской цивилизации. Этот, с моей точки зрения, глубочайший подтекст творчества Розанова и был выявлен в Энциклопедии, которую мы сегодня обсуждаем. Позиции Розанова, как мы знаем, по многим вопросам были нестандартными, встречавшими сопротивление и обвинения в непоследовательности и противоречивости. Но в них-то, с моей точки зрения, и намечался путь отступления от той пропасти, пeрeд которой оказалась российская цивилизация. Розанов не был ни консерватором, ни реакционером. Но он считал, что общественное движение должно открывать простор для таких изменений, которые не приведут к цивилизационной катастрофе. И хотя для самого Василия Розанова его позиция представлялась очевидной истиной, - она не получила в свое время печати всеобщности. Она оказалась его сугубо личным видением российской действительности. Розанов продолжал настаивать на ней даже тогда, когда весь ход исторических событий, казалось бы, нанес по ней сокрушительный удары. Но эти-то сокрушительные удары и оказались свидетельством правоты Василия Розанова! Розанов дал четкую характеристику  цивилизационного   апокалипсиса России  не  как  поражения монархии, определенного класса или каких-то сословий, а каш крушение цивилизационного целого России, со всеми вытекающими отсюда последствиями. И главное из них - это длящаяся десятилетиями открытая и скрытая гражданская война.

История, как известно, имеет свойство повторяться. Как избежать вечного повторения тех шагов политических классов, которые ведут к воспроизводству условий цивилизационного апокалипсиса? Это - постоянная проблема, которую решает гуманитарной знание, с учетом изменяющихся условий жизни, конкретных об­стоятельств места и времени. Розановская энциклопедия в этом смысле представляется весьма полезным чтением. В процессе этого чтения мы обнаруживаем, что те суждения, которые казались след­ствием субъективных, личных переживаний Розанова, его сугубо личной точкой зрения, характеристикой мимолетного мига, странным образом выходят за пределы своего исторического времени, а личное становится универсальным.  Казалось бы, в мимолетных явлениях жизни, в опадающих листьях этой жизни, Розанов сумел  зафиксировать нечто такое, что вместе с течением времени не кануло в лету, а напротив, стало обретать новую жизнь и необычайную актуальность. Это - и проблемы культуры государственного .управления,   и   культуры   массового   политического   поведения, проблемы подлинности составляющих семейной жизни, проблемы отношения Церкви, Общества и Государства, адекватной интерпретации истории российского сектантства, правильного подхода к реформированию образования.

Публицистика Розанова позволяла отчетливо видеть противоречия правовых установлений и требований живой жизни, смешение государственных функций и функций общественных групп, образующих зачатки гражданского общества, отождествление творчества, подвергающего деструкции духовные опоры России, нигилистическому унижению процесс создания Великого Государства с выражением нравственной исторической истины. Отраже­ние взглядов Розанова по этим вопросам в Энциклопедии делает ее чрезвычайно актуальной. Живо реагируя на текущие проблемы, Розанов каким-то шестым чувством улавливал в повседневных событиях, происходящих в российском обществе, глубинные текто­нические сдвиги и искал ту формулу гуманитарного знания, которая может стать исходной в оценке цивилизационной функции литературы, функции духовных вождей, их места в истории России.

В связи с этим мне хотелось бы отметить и другой важный аспект Энциклопедии. Это - сохранение особенностей стиля розановской публицистики, прозы, философского мышления. Этот ГИЛЬ, фиксируя живые впечатления, передает цивилизационный надлом России через конкретные судьбы конкретных людей. Не безликие массы «вообще», не среднестатистические данные нахо­дится в центре внимания Розанова, а реальные проблемы реальных нолей, из которых и складывается в конечном счете духовное состояние народа и его социальное поведение. Мне хотелось бы от­мстить тот огромный мир персоналий, с которыми Розанов имел чинный контакт. Можно сказать, что это - мир России, через который Розанов и постигал его сущность, во всем его многообразии и в то же время - органическом единстве. Эта реальность всероссиской жизни нашла свое отражение в Энциклопедии.

Выход Розановской энциклопедии - это для нас и урок, проблема, требующая пристального внимания. Розанов, отдавший всю свою жизнь, весь свой талант верному служению России, русской культуре, был меньше всего оценен при жизни. Он подвергался разрушительной критике, а его творчество полагалось лишенным   исторической   перспективы.   Мы   уже   не   говорим   о   тех трудностях быта, с которыми пришлось столкнуться Розанову и его семье. Инерция негативного отношения к Розанову и его наследию сохранялась многие годы, и потребовалось девяносто лет для того, чтобы вышла в свет Розановская энциклопедия, адекватно отражающая и выражающая место мыслителя в русской культуре. Такая девяностолетняя дистанция, отделяющая жизнь и творчество мыслителя от его достойной оценки, - это и оценка нашего самосознания, его странной инерционности, неспособности видеть цивилизационную истину здесь и сейчас.

Однако мы не можем не отметить того позитивного сдвига нашем самосознании, который, применительно к оценке Розанова выразился в лежащей на поверхности самостоятельности отечественного гуманитарного сообщества. Не секрет, что некоторые наши высшие оценки нередко диктовались не авторитетом нашего гуманитарного сообщества, а либо узкополитическими интересами, либо зарубежными авторитетами. С этим связано и пренебрежение традициями академической науки и системы образования России Розанов не стал генеральным секретарем политической партии или вождем какого-либо политического движения. Он не был избрав почетным доктором Оксфорда, Кембриджа или Сорбонны. Он не был отмечен Нобелевской премией. В оценке творческого наследия Розанова, выраженного в создании Энциклопедии, проявилось понимание той истины, что отечественная интеллектуальная традиция обладает своими высокими достоинствами, которые, прежде всего, мы сами должны сохранять, отдавая должное творцам мировой славы России. Эта оценка опирается не на зыбкие псевдопат­риотические критерии, а на твердые критерии цивилизационной истины, соединяющей истину принципа и истину факта.

Творчество Розанова целиком и полностью соответствует глубинной цивилизационной сущности России, которую он не только осознавал, но и стремился внести свой вклад в ее адекватное формирование. И в этом смысле оно полностью соответствует истине этого высокого принципа. Духовное и интеллектуальное богатство творений Розанова, выработка Розановым своего плана их публикаций, выражающего внутреннюю логику его мировоззре­нии, это факт, который вряд ли кто станет отрицать и который ставит его в ряд выдающихся мыслителей России. Поэтому, с моей точки зрения, создатели этой Энциклопедии сделали благое дело, «моющее высокий нравственный смысл. Они осуществили увековечивание личности, занимающей достойное место в истории русской культуры. Тем самым творчество этой личности становится образной константой духовной жизни России. (Аплодисменты)

А.Н. Николюкин: Благодарю Льва Владимировича за анализ Ро­зановской энциклопедии, ее вклада в русскую мысль. Хочу такую вещь сказать, необходимую: я считаю, во всяком случае, это мое личное мнение, что написать книгу может всякий, а вот издать книгу, особенно в наше время, это совсем другая проблема, гораздо более сложная. И поэтому я хотел бы, я вот не уверен, есть ли здесь Генеральный директор РОССПЭН Андрей Константинович Сорокин, или, может быть, кто-то еще от РОССПЭНа, кто согласился бы выступить?

Издательство «Российская политическая энциклопедия», заведующая редакцией Романова Елена Владимировна: Я коротко скажу, чтобы не занимать время всех здесь присутствующих, что мы с удовольствием, не первый раз, работаем с Александром Ни­колаевичем, и очень рады! Это был очередной хороший плод нашей совместной работы. Надеюсь, что все оценят это издание за качество - мы старались, как могли! А если даже кто-то что-то там найдет, я думаю, все простят! Конечно, труд был достаточно серьезный и в какой-то степени - долгий по времени. Но мы старались, чтобы это было быстрей, но получилась так, как получилось. Надеюсь, что всем это издание понравилось, и Вам, Александр Николаевич, тоже, и Вы к нам еще раз придете! (Аплодисменты).

П.В. Палиевский: Ну что говорить, действительно, на нашей yлице праздник! Праздник этот - двойной, праздник для нас профессиональный. Это праздник для нас еще и потому, что мы празднуем его в Доме Лосева. Конечно, нет ничего более подходящего для понимания русской философии, собирать которую призван Дом Лосева, чем Василий Васильевич Розанов. Он - именно русский философ! Точнее сказать, мыслитель, потому что это более как-то свойственно природе русской философии. И я думаю даже, что oн отвечает тем определениям, которые в свое время Алексей Федорович дал существу именно русской философии. Я не буду их читать - они хорошо известны. Я думаю, что сам по себе этот том, конечно,  удивительное явление  и  ему суждена долгая жизнь. Прежде всего потому, что он отвечает, благодаря тому счастливому отношению главного редактора этого тома, Александра Николаевича, к Розанову как существу предмета, к Розанову как явле­нию. Он очень хорошо и правильно составлен относительно того, что собой представляет Розанов. То есть он - исключительно раз­нообразен. Он разнообразен во всех отношениях, - и по составу авторов, и по составу участников, потому что, как уже правильно сказал здесь Фатеев, - это очень разные люди. От оценок никуда не денешься все равно, от отношения - они всегда будут присутство­вать, о чем бы ты ни говорил, о чем бы ты ни писал, - всегда точка зрения и внутренняя позиция, внутренняя наработанная идея в че­ловеке скажется, она неизбежно скажется! Но весь вопрос в том, с чем она согласуется, с чем эти разные точки зрения согласуются.

Розанов в своем необыкновенном, в своем неоднократно признававшимся им состоянии расхристанности, разнообразия, проти­воречий и тому подобное, отличается, однако, замечательным свойством - он пеленгует истину через все разнообразные моменты ее проявления. Вот как ловят шпиона - эти самые машины! Вот они едут, с одной точки смотрят, где работает радиостанция, с другой точки смотрят на пересечении находится эта самая радиостанция, посылающая сигналы, - Истина! Из разных совершенно правд, которые не согласуются между собой, если внешне склеить их, сопоставить их совершенно невозможно, но они согласуются в той Истине, которую ВИДЯТ с разных сторон. И этот вот состав Энциклопедии совершенно замечателен: он представлен всеми теми авторами, которых упомянул Розанов, с которыми он был лично знаком, - а он был лично знаком не просто с людьми, он всегда смотрел не на писания человека, а на человеческую душу, - в чем суть этих писаний! Он о Соловьёве, например, говорил, что глав­ное – не то, что он там написал, - это рационалистическое плетение всевозможных концепций словес и их сочетаний, некое рационалистическое «всеединство», - а то, о чем он умолчал! И эта способность взять в человеке центральное, «умалчиваемое» им, - в любом философе, мыслителе, случайно встреченном им человеке, - огромное, фантастически невероятное, свойство Розанова – мыслителя! Уникальное, уникальное!

И вот, когда мы видим эти лица разнообразные, в которые входит Розанов, из которых он что-то изымает, ранее абсолютно неизвестное, любого здесь возьмите человека, любого автора, любого, даже политического автора, который здесь упоминается, - моментально открывается его скрытая внутренняя душа, и отношение этой души к центральной Истине, которую мы все ищем, и которой Розанов посвятил всю свою жизнь. Это относится не только к Personalia, но и ко второй части этого тома, тоже - исключительно правильно составленной, задуманной! Перечислены предметы, явления, слова, понятия, которые свойственны именно Розанову, как никому другому, и через которые он глядел в существо жизни, в существо дела. Они могут выглядеть совершенно ординарными и неинтересными, если просто брать их просто в словарном значении. Ну,  например,  какой-нибудь  «кабак», о котором написал Александр Николаевич Николюкин статью. Статью про кабак! Poзанов часто употребляет это понятие для обозначения европейской цивилизации ХГХ-ХХ вв. «Торжественно от севера до юга, от Петербурга до Одессы встал кабак»... «Вся цивилизация XIX века есть медленное, неодолимое и, наконец, восторжествовавшее просачивание всюду кабака. Кабак просочился в политику»... «Кабак самодержавный царит в прессе, и нет ему сопротивления».      

       Фатеев написал, между прочим, великолепнейшую статью о Бухареве - отдельное, даже чуть-чуть еретическое отношение к Церкви, если взять это отношение отдельно, а взятое по отношению к Розанову и по отношению к Церкви, - он дает такую глубину взгляда Розанова в Церковь, и от Церкви - к Розанову, которая сама по себе, если взять ее в раздельных обрывках, часто совершенно непонятна и выглядит, действительно, неким сталкиванием лбами, и тому подобное! А статья Александра Николаевича Николюкина превращает это понятие «кабак» в целое системное понятие Розанова относительно существа современной цивилизации. И ему моментально веришь, потому что все обосновано огромным количеством понятий и слов. И это разнообразие действительно тогда, когда чувствуешь соотношение каждого персонажа и каждого понятия, собранные в одно место, в единые лучи, и тогда ты на ходишь им глубокую, — не окончательную, но дорогу в понимающую истину.

Вы знаете, это разнообразие во всем сказывается. Алексей Федорович Лосев однажды мне сказал, в семидесятые годы, в беседе (он очень напряженно относился к Розанову) очень странную фразу: «Да, гениальный был человек, - говорит, - да! Все религии глубоко понимал. Но ни в одну из них не верил». Я не знаю, как другие, может быть, так сказать, более сообразительные люди, не он мне этими словами задал задачу, над которой я размышлял де­сятилетиями буквально. Как это явление оценить и понять? И так ли это на самом деле? Действительно, я должен был сообразить что-то такое, подобно тому, как математикам дают теорему Ферма, и долго они ее копают и ищут, находят какой-то ответ. Для себя я этот ответ нашел, но эта вот необыкновенная мощь постижения самых разных явлений, выявление чего-то такого одного, - вот это конечно, представляет собой великое достижение Розанова, и впервые в нашей науке осуществленное практическое приближение к пониманию этого, через этот совершенно замечательный том!

Я думаю, что этот том не мог бы состояться без действитель­но фантастического человека - Александра Николаевича Николюкина, с его сверхъестественной (действительно, было даже однажды отмечено в «Независимой газете»), абсолютно непостижимой работоспособностью, способностью громаднейший материал, цик­лопический, выстроить в некую «пирамиду» (это слово имеет дурное значение, но пирамида – это великое достижение человеческой цивилизации). Я, участвуя в этом томе под руководством Александра Николаевича Николюкина, пытаясь там спорить, хочу сказать, что этот подвиг ничем не может быть вознагражден! Это - великое дело!

Но и хочу преподнести ему маленький подарок – благодарность одного из авторов за это создание! Дело в том, что Александр Николаевич много тем осветил, сам лично, в этой книге! Но одна тема, которую он взял, как я понимаю, исключительно на себя, и, как я понимаю, никому не доверил, - это, конечно, - тема пола! Вот, многие писали и считали у Розанова ее центральной. Но, между прочим, конечно, она не является для него центральной, потому что пол, как и многие другие вещи, для него только предмет рассмотрения, а центральная мысль у него, грубо говоря - это Бог! Но тем не менее это - одна из важнейших тем, и показательно, что Александр Николаевич не упустил эту мысль! Розанова, как вы знаете, за это поносили, смеялись на ним, ругали; в советское время – даже особенно! Я помню воспоминания Мариэтты Шагинян, где она, самым злобным образом, говорила, что вот, подходил ко мне какой-то отвратительный старикашка, выступал замечатель­ный красавец Чуковский, а рядом, вот тут же, ходил какой-то «слюнявый паршивый старикашка», который приставал к ее подругам, и даже к ней, что, между прочим, звучит странно, потому что никогда особой привлекательностью она не отличалась. Даже Андрей Белый в книге «Мастерство Гоголя» - тоже на эту тему начинает рассуждать о Розанове, и говорит: «грязный павиан!», - поносит Розанова, как только возможно. И вот один из примеров такого критического отношения был опубликован в  1905 г. в журнале «Зритель». Здесь помещен карикатурный портрет Розанова на эту тему. Достаточно редкий портрет. Он воспроизводился, но подлин­ник чрезвычайно редок, но не воспроизводилась никогда и нигде, и до сих пор не учтена, некоторого рода сказочка, сопровождающая это. Я не буду ее зачитывать, но портрет я вам покажу. Это - Розанов, в виде павиана, ужасающего павиана, слишком любвеобиль­ный. И надписано так: "Rozano mormon". To есть - человек-многоженец, и страстный любимец, и так далее. Дорогой Александр Николаевич! Я считаю, что этот замечательный редкий портрет должен быть в Вашей коллекции! Спасибо Вам большое! Поклон и благодарность! (Аплодисменты). 

А.Н. Николюкин: Я благодарю Петра Васильевича за яркое эмоциональное выступление и хотел бы предоставить слово еще одно­му члену редколлегии, представителю Литературного института, профессору Станиславу Бемовичу Джимбинову, который и много написал, и часто участвовал в подготовке и обсуждении нашей Розановской энциклопедии.

С.Б. Джимбинов: Вы знаете, за семьдесят лет советской власти была издана всего одна-единственная персональная л.итературная энциклопедия. Это - Лермонтовская энциклопедия, если не ошибаюсь, восемьдесят первого года. И я вот должен сказать, что наша Розановская энциклопедия, это, по сути дела, вторая персональная энциклопедия, правда, конечно, изданная уже не в XX, а в XXI веке. Вы скажете: «А как же "Булгаковские", "Гоголевские" и прочие?» - знаете, это все-таки, как бы сказать, субпродукты, эрзацы. Это - не настоящие энциклопедии! Вот настоящих, серьезных персональных энциклопедий было только две. Это Лермонтовская, в советское время, и Розановская - уже в наши дни. И я даже попы таюсь сейчас объяснить, почему - Лермонтов. Ну, прежде всего потому, что объем материала был не очень велик. На Пушкинскую конечно, у них у всех, у бедолаг наших, силенок, конечно бы, не хватило!

А почему вот сейчас первой персональной энциклопедией стала Розановская? Это - хороший вопрос! Попробую на него ответить. Я как-то заметил такую интересную особенность: ни об од ном философе так часто не говорили «гениальный», как о Розанове. Уж на что Ахматова, с ее-то сверхострым языком; недавно выше; целый том ее бранных высказываний, озаглавленный «Озорство мое, окаянство». Там по алфавиту обо всех! Так вот, возьмите трехтомник Лидии Корнеевны Чуковской. Как только появляется Розанов, первая фраза такая: «Это был гениальный человек». Сра­зу, первая строчка! То есть его гениальность была наглядней, чем, например, высочайшая, скажем, одаренность Владимира Соловьё­ва, Семена Людвиговича Франка, Николая Александровича Бер­дяева, - да без конца можно перечислять - два десятка их, слава Богу, - русских мыслителей! Из них, конечно, самый гениальный писатель, гениальный стилист - Розанов. Брюсов, Валерий Яковлевич РКП, говорил: «Надо создать институт по изучению языка Розанова». Сам, говорят, мог страницами читать его наизусть! И вы знаете, соблазн постоянный меня одолевает, попытаться разгадать, как такой гриб вырос на почве русской?!

И я чувствую, что силенок нет, и не буду пытаться даже, ни через  какую эту самую Ветлугу там, ни через провинциальные гимназии, а только единственно что какой-то крошечный штришок дам для разгадки этой абсолютной загадки гениальности Розанова. Ведь рядом был еще такой, из Тифлисской гимназии, - мальчик Павлик, Павлуша, потом - отец Павел Флоренский, примерно такого же масштаба человек. А вот в Доме, в котором мы с вами находимся, Алеша-Звонарь, который там, в храме, который на месте кинотеатра «Художественный» [не совсем точно - храм Воздвиженья находился напротив Военторга, взорван в 1933 г. – Прим. Ред.) стоял, звонил, - Алексей Федорович Лосев, этот был тоже примерно такого масштаба… Это единственное, что я могу сказать. Розанов не был совершенно одиноким. Понимаете? Такие люди тогда рождались! Вот уже троих я назвал.

А гениальность Розанова заключается в том, что он почему-то глубже, чем кто-либо в русской мысли вообще. Вот его центральные темы: первая тема - несомненно, тема пола. Вторая те – тема еврейства, Израиля, иудаизма. Третья тема - тема христианства. И четвертая тема, да не обидятся некоторые патриоты, - это Россия и революция. И вот, если мы возьмем сейчас эту Энциклопедию, которая разделена, как вы знаете, на две части, первая -персональная, а вторая - по темам, по предметам, - вы увидите, что нес четыре темы: и тема пола (здесь есть, например, статья «груди женские», есть статья «губы»), и это все - по делу, это все необходимо! Потому что для Розанова это действительно было все чрезвычайно важно! И персонально, когда я посмотрел, ну, вы знаете, - какой-то профессиональный такой зуд: ну надо же найти какие-то промахи, упущения, чего-то нет, - и я их не нашел!

Единственное (я знаю, сейчас Александр Николаевич будет мне возражать), что бы я еще добавил? Статью «Лосев»! «Да как же, Розанов ведь не знал Лосева!». Да, Лосева, конечно, Розанов не шал, но зато он знал Флоренского, а Флоренский уже, если хотите, передал эстафетную палочку Лосеву. Я тоже с Лосевым неоднократно говорил о Розанове. И действительно, его суждения были, сожалению, с болью это констатирую, как правило, отрицательными. Но я чувствовал, что за этими словами стоит бескрайняя любовь Алексея Федоровича к Розанову. Уж он-то, поверьте, понимал, что по языку своему гениальному и вообще по пониманию всей религиозной проблематики - равного Розанову не было! Когда он говорит: «Он поэтизирует щи, постельные радости», - в это верить не надо! Даже по языку (а язык Лосев только один показал, - в книге «Диалектика мифа»). Когда я сказал, что читаю сейчас «Философию имени» отца Сергия Булгакова, и его, Лосева, он сказал: «Ты пойми, Станислав, что Булгаков-то писал то, что он хотел писать, а я писал с одной целью, - чтоб цензура ничего и поняла!». Вот видите, как он себя калечил, как он себя уродовал. А если бы он не калечил, то мы, может быть, второго Розанова в лице Лосева имели!

Возвращаясь к нашей энциклопедии. Конечно, это огромное счастье - то, что мы дожили до нее, что она материализовалась. И еще большее счастье - то, что все-таки двадцать шесть томов вышло Собрания сочинений! Даст Бог, буквально через два-три года выйдут оставшиеся четыре тома. Вот этот тридцатитомник Розанова - он покажет, что русский человек всю мировую проблематику смог так глубоко понять, что Кант и Гегель только рядом с ним стоят! Я серьезно говорю! А языка такого, как у Розанова, конечно, ни у Канта, ни у Гегеля не было! Первая энциклопедия не Соловьёвская вышла, не Бердяевская, а именно Розановская, - да конечно, - по гениальности, по полноценному языку, - он вьше всех! Да что там говорить, даже Бердяев говорит: «Его словесный дар был изумителен! Самый большой дар во всей русской прозе!» То есть Бердяев говорит, что его словесный дар - выше Гоголя!

Заканчиваю. Уже много раз говорили, а я еще раз повторю, эта книга не появилась бы без одного человека, - без Александра Николаевича Николюкина. И как он это сумел всех объединить! (Аплодисменты). А вообще она стоит на трудах, на плечах трех человек. Это - вот только что выступавший Валерий Александро­вич Фатеев, это - Алексей Ломоносов, который не выступал, и, наконец, Александр Николаевич Николюкин. Потому что не надо смотреть   в   указателе   на  «Николюкин»,   а  вы  посмотрите   на «А.Н.», - это еще двести статей! Рядом с ним я со своим десятком статей – рядовой, таких, как я, — десятки! А вот эти три человека — Фатеев, Ломоносов и, last but not least - по-английски говоря, Николюкин, - вот на их плечах мы это чудо, это невероятное чудо подняли, с чем я и хочу вас поздравить! (Аплодисменты).

А.Н. Николюкин: Я благодарю Станислава Бемовича, как всегда, очень эмоционально выступившего! Хотел бы предоставить слово нашему старейшему розановеду Виктору Григорьевичу Сукачу, о котором здесь уже упоминалось.

         В.Г. Сукач: Вообще - я не критик. Я - просто не хотел участвовать в энциклопедии. Объясню. Я Розановым занимаюсь давно, увлекаюсь с семьдесят пятого года. И Розанов пришел ко мне, как домашний человек, я бы сказал. Я объясню немножко. Где-то во время окончания университета у меня сложилась небольшая философская концепция. И когда я готовился к защите диплома, то должен был  защищать диплом по эстетике Аполлона Григорьева. И поскольку литературы не было, то я стал искать по старым газетам. И встретил статьи Розанова, и забросил диплом, случайно как бы защитил, - и начал увлекаться Розановым. И моя личная эстети­ки как бы сошлась с концепцией розановского мировоззрения, и после окончания университета я стал заниматься Розановым. Пышней собирать книжки на черном рынке. И, можно сказать, ничего не делал. И Розанова стал собирать, искать и составлять библиографию, составлять биографию. Вообще, как бы собирать предмет Розанова. Потому что Розанов все-таки малоизвестен был – мне известен, но на книжном рынке не было людей, особенно увлекающихся Розановым. Но люди собирали книжки, и я  - вместе с ними. И когда Александр Николаевич предложил мне со­бирать, составлять, участвовать в Энциклопедии, я столкнулся с тем, что невозможно ничего написать о Розанове. Невозможно на­нимать только потому, что Розанов колоссально велик! Я это чувствовал, видел это! И чтобы написать из той малости, что я знал, я этого не понимал. Эта как бы одержимость составлением Собрания сочинений, потом - Энциклопедией у меня вызывала оторопь. Я не шал совершенно, что я могу написать. А самое главное, я имею некую робость к печатному слову. Я вообще боюсь соврать. И поскольку Розанов – человек необязательный и как бы неточный, поэтому сказать то, что он сказал, допустим, - для меня это – как бы незаконно. И поэтому я написал три статьи в энциклопедиях. Для меня большие затруднения были. И вот, допустим, третью статью в «Русский писатель» - я ее писал три года. С трудом! И если здесь есть люди, которые были рецензентами, они знают, насколько это тяжело!