Исследование Элен Каррер д’Анкосс "Русская беда. Эссе о политическом убийстве" (РОССПЭН, 2009) на страницах журнала "Неприкосновенный запас" (№71, 2010).
Русская беда. Эссе о политическом убийстве
Элен Каррер д’Анкосс
М.: РОССПЭН, 2009. - 527 с. - 2000 экз.
Исторические пути России не раз завораживали зарубежных исследователей своей непредсказуемостью, странностью и чуждостью. Европейский разум весьма часто поддавался соблазну толкования нашей истории как чего-то «из ряда вон выходящего», не вмещающегося в рамки привычной рациональности. Вот и автор на первых же страницах заявляет: «Эта страна, в своем злополучии не имеющая себе равных, кажется загадкой тем, кто берется исследовать ее судьбу» (с. 5). За таким подходом стоит стародавняя традиция: так, обобщая впечатления заграничных послов, посещавших Россию в XV-XVII веках, Василий Ключевский отмечал, что «правление в Московском государстве казалось [иностранцам] слишком тираническим для христианского государства»[14]. Соответственно, привычные стандарты применительно к нашей стране не работали, а обыкновения и нравы русских представлялись экзотичными и не имеющими аналогов.
О продуктивности такого подхода можно и нужно спорить, но, как бы то ни было, именно его придерживается Элен Каррер д’Анкосс, постоянный секретарь Французской академии и крупный специалист по истории России и СССР, в своей очередной книге, вышедшей на русском языке. В работе «Русская беда. Эссе о политическом убийстве» автор рассматривает отечественную историю - от возникновения Киевской Руси до первых лет перестройки - под весьма специфическим углом зрения: в перспективе применения политического убийства, индивидуального или массового, реального или символического, но неизменно воспринимаемого в качестве инструмента для завоевания и удержания власти. Именно эту застарелую и тесную связь крайнего насилия и политики автор называет «русской бедой», видя в ней безусловную «изюминку» России: «Одиннадцать веков истории, пестрящей убийствами, вне всякого сомнения, делают Россию страной, не имеющей себе равных в данном отношении» (с. 451).
По мнению автора, в русской политической традиции обращение к убийству и обладание властью неотделимы друг от друга. Но можно ли построить правовое государство, сопоставимое с западными демократиями, в стране, где насильственная смерть по политическим мотивам всегда считалась лучшим средством для преодоления социальных затруднений? Французская исследовательница воспринимает такую перспективу с нескрываемым скепсисом, тем более что коммуникативно-информационные особенности нынешней эпохи повышают, а не снижают спрос на подобные преступления и Россия не может оставаться в стороне от этой тенденции.
«Сегодня власть провоцирует убийство не потому, что она сама может в результате перейти к убийце, а потому, что в мире, где царят массмедиа, нет более идеальной жертвы для убийства-спектакля, чем носитель власти. […] Власть одного человека становится всего лишь предлогом прославиться для другого» (с. 10).
Между тем, согласно автору, с точки зрения политических перемен убийство ради привлечения внимание есть акт не только бессмысленный, но и свидетельствующий об упадке политики, отступающей перед беспрецедентным могуществом средств массовой информации.
В историческом очерке политического убийства, составленном в основном на русском материале - и напрасно, кстати, поскольку его замечательные образцы без труда можно обнаружить в прошлом многих других стран, - автор доказывает, что история России полна примерами насилия и террора начиная с самых темных веков и заканчивая современностью. Она обращается к войнам великих князей времен раздробленности, которые оставляли за собой «сожженные города, выколотые глаза, вырванные языки» (с. 32). Естественно, особое внимание уделяется царствованию Ивана Грозного, жестокость которого не знала прецедентов в коллективной памяти. Но, как подчеркивается в книге, его царствование запомнилось не только кровавыми ужасами, но также и тем, что именно тогда в России начали обсуждать - впервые в переписке царя с Андреем Курбским - важнейший вопрос об обоснованности тираноубийства.
То была «фундаментальная проблема, которую на Руси еще никто открыто не поднимал, - проблема легитимности тирана» (с. 81). Насколько законна власть тирана и даруется ли она свыше? Не совершает ли тираноубийца страшный грех перед Богом, нарушая не только одну из главных Его заповедей, но и покушаясь на данную им власть? Каким должно быть отношение церкви к уничтожению властителей, попирающих христианскую мораль? В пространных рассуждениях на эти темы автор перемежает российские и заграничные сюжеты, вспоминая, в частности, о ярких деятелях итальянского Возрождения, нередко устранявших своих политических конкурентов прямо в храмах, - несмотря на категорические и неизменные протесты церкви, старавшейся смягчить нравы и обуздать политическое насилие. Действительно, «эпоха гуманизма была также эпохой убийств» (с. 44), хотя в России того времени нравственные дилеммы властителей тоже были не проще. Иван Грозный, как известно, сам заказывал поминальные службы по своим жертвам, так как был убежден, что, убивая их, он повиновался долгу, то есть Богу.
Выдающимися убийцами были не только русские правители, но и русские революционеры. В свете темы политического убийства автор занимается реконструкцией той логики, которая превращала в потенциальных и актуальных убийц противников самодержавия, начиная от декабристов и заканчивая Михаилом Бакуниным, Петром Ткачевым, Сергеем Нечаевым. Каррер д’Анкосс доказывает, что в основе такой логики лежала любовь к народу и желание облегчить его участь любыми средствами. Эти «“Пугачевы” из университетов», по выражению автора, были уверены в том, что они реализуют народную волю: чувство вины перед народом выливалось в теорию, обязывающую убивать ради него. Но по-настоящему знаковым событием для русской политической культуры французская исследовательница считает не преступления бомбистов, а смерть Григория Распутина, ставшую своеобразным водоразделом, после которого политическое убийство окончательно превратилось в универсальный политический инструмент. «Убийство Распутина - другая сторона все той же странной, иррациональной России, оно неотделимо от всего предшествующего и последующего» (с. 347). Этот акт, предполагает автор, позже очень помог большевикам в создании культа политического убийства.
В эпоху Иосифа Сталина насильственное устранение политических противников превратилось в норму, причем «отец народов», следуя ленинским заветам, органично комбинировал три элемента: политический террор, террористическое правосудие и социалистическую законность. При этом «прямым следствием “правовой контрреволюции” стали систематические убийства» (с. 390). Именно в связи со сталинскими политическими практиками в книге вводится такое понятие, как «политическая смерть», сохранявшееся в советских обыкновениях вплоть до самого недавнего времени. «Политическая смерть» наступала вслед за исключением человека из партийных рядов и чаще всего предшествовала его физическому уничтожению. Именно она послужила Сталину прологом для перехода к другой категории убийств - «превращению политических трупов в настоящие». Иногда, как в случае Михаила Фрунзе, это делалось «деликатно и тонко». Но переход к массовым репрессиям покончил с подобными трюизмами. В эпоху Большого террора политическое убийство вообще превратилось в элемент советской повседневности.
Хотя в годы перестройки преступления Сталина сделались предметом горячей общественной дискуссии, политическая смерть и символическое убийство так и не исчезли полностью: «В СССР больше не убивают, но Горбачев […] тоже оставляет за собой политические трупы» (с. 441). Впрочем, несомненный прогресс автор усматривает в том, что «прорабы перестройки» делали их в основном из мертвых - из Леонида Брежнева и его коллег, виновных в застое. Кроме того, гласность позволила символически воскресить людей, убитых физически или политически в предшествующие годы. Как полагает Каррер д’Анкосс, активная реабилитация сталинских жертв и постепенное возвращение памяти о Никите Хрущеве весьма способствовали дезавуированию былых приговоров и, тем самым, помогли закрыть дорогу даже «умеренным» формам политического убийства. Автор завершает свой экскурс надеждой на то, что когда-нибудь и в России возникнет политическое общество, в котором «убийство и террор отойдут […] в область прискорбных фактов истории прошлого» (с. 462).
Знакомство с рецензируемым сочинением произвело на меня неоднозначное впечатление. С одной стороны, тема политического убийства в России действительно кажется вечной, а погружение в нее по-настоящему увлекает. Но, с другой стороны, я не готова вслед за автором считать применение подобных практик, пусть даже самое широкое, чем-то самобытно русским. Читая трагедии Шекспира или, скажем, историю Англии в изложении Чарльза Диккенса, также нельзя не удивиться тому, насколько востребованным и незаменимым было политическое убийство в арсенале тамошних форм социального диалога. То же самое можно сказать и про другие европейские страны. Россия, возможно, в чем-то и «странновата», но едва ли выделяемый Каррер д’Анкосс критерий может послужить твердой основой для ее обособления. Как мне кажется, в этой книге знаменитый и довольно проницательный историк уступил коммерсанту: ведь кровь хорошо продается, хотя научная основательность при такой сделке, безусловно, страдает. И это действительно беда. Только уже не русская. Или - не только русская.
Инна Дульдина
